И герцога.
Утром, едва проснувшись, она уже знала, что ночью что-то произошло. Она слышала, как хихикали служанки, проходя по коридору. Спускаясь к завтраку, она почувствовала напряженность обстановки. Напряженность можно было видеть и в выражении лица его светлости, когда он спокойно усаживался за стол.
Он не проронил ни слова, пока пил свой черный кофе и читал газету. Но настроение у него было такое, что даже Нерисса и Эндрю, обменявшись друг с другом озадаченными взглядами, погрузились в непривычное для них молчание. Его волнение выдавали только пальцы, выбивавшие дробь на крышке стола. Едва Нерисса и Эндрю, позавтракав, покинули столовую, он поднялся из-за стола.
— Пойдемте в библиотеку, — только и произнес он, но Джульет уже знала, что ее ждут плохие новости.
Она заметила, что вокруг его глаз залегли тени, а надменное, непроницаемое лицо выглядит усталым. Он жестом предложил ей сесть и спокойным тоном заявил, что не может стать опекуном Шарлотты.
И никаких объяснений относительно причин своего решения — ничего. Просто сказал, что не может, и все.
Джульет замерла на месте, словно судно, получившее пробоину и начинающее погружаться на дно. «Значит, все кончено. Так я и думала. Прощайте надежды. Прощайте де Монфоры, потому что я больше не смогу оставаться здесь…»
— Вы можете оставаться в Блэкхите сколько захотите, — добавил герцог с такой холодной любезностью, что было ясно: ему совершенно безразлично, останется она или нет. Но Джульет не могла остаться. Она была слишком горда, чтобы принимать подачки человека, который отверг ее маленькую дочь. Она не смогла бы жить под одной крышей с ним, зная, как он к ней относится, не могла допустить, чтобы ее дочь росла здесь, сознавая, что человек, который ее кормит и одевает, лишь терпит ее присутствие. Нет, никогда. Уж лучше увезти свою малышку куда-нибудь подальше отсюда, где материнская любовь защитит ее от людей, подобных ее бесчувственному дядюшке…
Она быстро сложила вещи. Герцог ждал ее в главном холле, стоя в одиночестве возле ниши со средневековыми рыцарскими доспехами.
— Я сообщу своим братьям и сестре о вашем решении после вашего отъезда, — сказал он. — Я думаю, лучше обойтись без сцены прощания.
Выражение лица этого человека было таким же загадочным, как и его поступки. Не говоря больше ни слова, он проводил ее до своего личного экипажа, стоявшего наготове на подъездной дорожке: экипаж должен был доставить ее в Рэйвенском. Он любезно подсадил ее в карету, передал ей в руки Шарлотту и, пока кучер привязывал ее сундук, внимательно смотрел на нее несколько мгновений. Потом достал из кармана толстый кошелек и вложил его в руки Джульет:
— Возьмите. Это вам и вашей дочери, хотя сам я не могу заботиться о вас.
Деньги. Много денег. Гордость призывала вернуть их герцогу. Здравый смысл, который он так ценил в ней, заставлял ее с благодарностью принять деньги.
Она взяла. И поблагодарила его. Прежде чем дверца экипажа захлопнулась, она успела заметить, как его загадочные черные глаза блеснули. Его светлость поклонился, и экипаж покатился по длинной подъездной дорожке, увозя ее навсегда.
И теперь, когда дилижанс мчал Джульет мимо зеленеющих молодой листвой рощиц английского дуба, боярышника, платанов и каштанов, между которыми время от времени мелькали серые воды Темзы, она сказала себе, что у нее нет причины горевать. Кстати, ее не удивило, что такой могущественный и высокородный человек, как герцог Блэкхитский, не снизошел до признания ребенка своего брата. Он не признал бы и собственного незаконнорожденного ребенка. Она всегда была уверена в том, что герцог ей не поможет.
Но как же лорд Гарет? Почему он ничего не предпринял? А она-то думала, что они стали друзьями.
При мысли о его предательстве глаза у Джульет защипало от слез.
Дилижанс остановился около придорожной гостиницы в Хаунслоу, и она сняла комнату на ночь, решив выехать в Лондон рано утром. С Шарлоттой на руках и маленьким сундучком она стояла возле конторки, ожидая хозяина гостиницы, который пошел за ключом от комнаты. Входная дверь была открыта настежь. Из-за дождя, который, кажется, зарядил надолго, ей стало особенно тоскливо и одиноко. Ветер доносил запахи влажной зелени, конского навоза и цветущих гиацинтов вперемежку с застоявшимся запахом пива и табачного дыма, который, как она успела заметить, был словно бы торговой маркой каждого английского питейного заведения.
Они поднялись в отведенную для них комнату, за окном которой ветер раскачивал темные силуэты деревьев на фоне затянутого тучами неба. Английский дождь, английские деревья на английском ветру. Какая она здесь чужая. И как далеко от дома. Она отдала бы все на свете, лишь бы Чарльз был здесь, рядом с ней…
Или хотя бы Гарет.
У нее снова защемило сердце. Нет, лучше не думать о де Монфорах. Лучше не оглядываться назад, а смотреть вперед. Она выстирала пеленки малышки и повесила их сохнуть перед камином, пытаясь отвлечься от грустных мыслей и убеждая себя, что она не так уж одинока. Положив кошелек с деньгами герцога под подушку, она покормила Шарлотту и сама поужинала тем, что любезно прислал ей наверх хозяин. Но ей все вспоминалась обаятельная улыбка Гарета и его мечтательные голубые глаза. Она вспоминала, как он забавлялся с Шарлоттой, как они смеялись, мчась домой, когда разразилась весенняя гроза. Джульет притворялась, что он ничего для нее не значит — абсолютно ничего. Она притворялась, что совершенно не задета тем, что он не пришел и не остановил ее, когда она уезжала. А ведь в глубине души она надеялась на это. А за окном все шел м шел дождь, и чувство одиночества стало совсем не выносимым. Джульет стало казаться, что она одна во всем огромном мире.
Полчаса спустя ее темные волосы были заплетены в косу, нижние юбки, платье и плащ перекинуты через спинку стула, а она сама, переодевшись в ночную сорочку, скользнула под холодные простыни, уложив рядом Шарлотту.
Я не сумела сделать то, что ты велел, Чарльз, а твои братья предали нас обоих. Прости меня, я старалась изо всех сил.
Глаза ее наполнились слезами.
Нет, я не буду плакать!
Слезы не завоюют ей расположения герцога. Слезы не помогут ей обрести дом, семью и обеспечить будущее для ее дочери. Слезы ничего не изменят. Стиснув зубы, она твердо решила больше не плакать. Слезы, как говорила когда-то мать, ничего не дадут, кроме преждевременных морщин на лице.
Но одна слезинка все-таки скатилась по щеке и капнула на подушку.
За ней другая.
В этот момент она почувствовала, как Шарлотта потянулась к ней в темноте. Джульет, судорожно сглотнув, дала малышке указательный палец и почувствовала, как маленькие пальчики ухватились за него.
