позволит помереть такой умной, такой замечательной женщине?
-- Пусти, Антонина, -- отбивалась та, пытаясь сохранить строгий вид. – Может, наконец, скажешь, что случилось? – Роза Евгеньевна подозрительно посмотрела на племянницу и потянула носом. – Ты, что, пила?!
-- Ага, раздавили на пару бутылку «Агдама». Гадость несусветная! Слушай, как его пьют мужики? – Тонечка отпустила родственницу, застыла на месте и торжественно объявила. – Мне передали письмо от Саши!
-- Боже мой! – ахнула тетка. – Кто? Та девица, которая с тобой на пороге стояла? А помнишь, я все время говорила: не волнуйся, с твоим мужем ничего не случится. Ой, -- спохватилась тетя Роза и метнулась в комнату. Вышла, пряча за спиной правую руку. – У меня тоже для тебя сюрприз. Пляши!
У Тонечки радостно екнуло сердце: кажется, сегодняшний день один из самых счастливых.
-- Письмо от Саньки?
-- Пляши, -- повторила неумолимая тетка.
И она сплясала. Это была не пляска – выкуп за жизнь, за надежду, за счастье. Роза Евгеньевна со счастливой улыбкой дождалась, когда племянница выдохнется, и протянула заказное письмо.
-- Почтальонша вечером принесла. Извинялась, что поздно. Говорит, днем звонила, никого не было. Врет, конечно, ну да Бог с ней, лучше поздно, чем никогда. Тонечка нетерпеливо надорвала кромку конверта, не глядя на обратный адрес.
Спустя несколько секунд в маленькой квартире, где через стены слышен соседский храп, раздался звериный вой с намеком на женский голос, в котором угадывалось протяжное «нет», испуганно заплакал ребенок, что-то упало. Потом все стихло…
Глава 6
Жизнь окрасилась в серый цвет. Серым мелькнула теткина свадьба, на работе кружили серые тени, даже глаза сына, сияющие прежде голубизной, посерели. Тетя Роза разрывалась между двумя домами, испытывая комплекс вины за обретенное счастье. Она забирала Илью из детского сада, готовила, убирала, подбрасывала деньги тайком в кошелек, наивно полагая, что племянница ничего не заметит. Чрезмерная опека становилась назойливой, раздражала. Хотелось покоя, тишины и полного одиночества. Порой утомляло даже присутствие сына. В такие минуты Тоня, ужасаясь собой, подхватывала ребенка и отправлялась с ним в кино, на прогулку, по магазинам – куда угодно, только бы не сидеть дома на пару, не слышать бесконечные вопросы про папу. В последнее время Илья, словно сознательно, мучил ее.
-- Почему ты больше не читаешь мне папины письма? – пытал по-взрослому сын.
-- Некогда.
-- А почему некогда?
-- Мама много работает, устает.
-- Я тоже хожу на работу. Почему я не устаю?
-- Детский сад, сынок, не работа.
-- А что?
-- Место, где дети ждут своих мам и пап, когда те освободятся от дел.
-- Почему тогда папа за мной не приходит?
-- Твой папа, Илюшенька, далеко отсюда, в командировке.
-- Неправда! – выкрикнул Илья, в его глазах с ресницами, как у девчонки, стояли слезы. -- Ты врррешь, ты все врррешь!
И тогда, не успев подумать, она ударила сына по лицу. Хлестко и больно, как наглого мужика, который изощряется в хамстве. Ребенок громко заплакал и, захлебываясь слезами, стал выкрикивать, что нельзя бить тех, кто любит.
-- Я люблю папу, люблю! – рыдал навзрыд бедный малыш -- А ты дерешься! За что?!
-- Мальчик мой, -- опомнившись, кинулась Тоня к сынишке, -- солнышко, прости меня! Это не мама тебя обидела, это боль моя.
-- А где она? – всхлипнул сын.
-- Кто?
-- Боль твоя!
Тоня прижала маленькую почемучку к себе и, покачивая, забормотала, прерывая слова поцелуями.
-- Наш папа вернется, милый. Обязательно вернется, вот увидишь. Ты пойдешь в первый класс, а он будет стоять за твоей спиной и радоваться, что у него такой большой, такой умный, серьезный сын. Но если папа вдруг не успеет на твой первый звонок, то непременно будет к последнему. Он прилетит на большом самолете с красными звездами и спросит: где мой сын? Где Илья Аренов, который учится лучше всех, кем стоит гордиться? Я хочу подняться с ним в небо, показать облака.
-- Высоко?
-- Высоко, сынок. Наш папа не будет низко летать, -- доверчивый малыш счастливо вздохнул. – Вы взлетите над облаками, двое Ареновых, старший да младший. Папа даст тебе штурвал, прикажет: рули! И ты станешь управлять самолетом, как настоящий летчик, -- слезы катились по застывшему лицу. Боясь потревожить засыпающего ребенка, она вытиралась мокрыми щекой и носом о свое плечо. – А я останусь вас ждать на земле, сколько понадобится, хоть всю жизнь. Но зато, когда вы с папой вернетесь, твоя мама, сынок, будет самой счастливой на свете. Ты выпрыгнешь из кабины, скажешь: привет, мам, вот и мы. А папа ничего не скажет, просто посмотрит и улыбнется. Если взрослые по-настоящему любят друг друга, слова не нужны. Ты сам это поймешь, когда вырастешь и полюбишь.
В комнате стало тихо. Наплакавшись, сладко посапывал на руках сынишка, за стеной, у бабы Дуси голосом Кобзона надрывался телевизор, отщелкивали время часы – жизнь продолжалась. Только не было в этой жизни Саши… И вдруг ее охватила ярость. На мир – за непротивление злу, за жадность, несправедливость, циничный расчет, за повальное вранье. На себя – безвольную унылую особь, которую легко унизить и растоптать, доверчивую, как глупая рыбина, глотающая разинутым ртом наживку. Чему она поверила?! Равнодушному короткому тексту, вслепую отшлепанному на «Оптиме» чьей-то рукой? Печатям – обычным чернильным оттискам выдавленного куска резины? Или, может быть, тем, кто за этим стоит – лживым трусам в генеральских погонах? Как можно принимать за правду всеобщее помешательство, где все – в перевернутом виде? Или чужие вопли оказались настолько сильны, что забили голос собственной интуиции? Что было в письме? Что капитан Аренов погиб. Она этому верит? Конечно же, нет! Тогда почему так быстро сломалась: обозлилась на весь белый свет, набрасывается без причины на сына, завидует родной тетке? Разве Саша любил бы ее такой? Угрюмой, раздражительной, отгородившейся от людей – унылой тенью прежней себя самой.
От неудобной позы и тяжести затекли ноги, онемели руки. Она поднялась со стула, осторожно переодела Илью в ночную пижаму, уложила в кроватку. Ребенок что-что сонно пробормотал и затих. Неожиданно Тоня вспомнила Боровика. Интересно, узнает ли Олег Антонович, что хотел стать вторым отцом, а остался единственным?
