кошельку! Вот только теперь, спустя столько душегубов опушённых, такой расклад единственным объяснением виделся.
— Ешьте и пейте, ребятушки! — тем временем Некрас хлебосольно раскинул руки над яствами разнообразными, — это наш город, и никому того не изменить, не исправить!
Злость такая взяла — словами не описать! Ещё и глумится, пройдоха! Что он там в ночи про честный бой говорил? Вытащить бы сейчас меч да срубить голову бесстыжую... да только как бы ни хотелось Велеславу для Некраса справедливого воздаяния, жить ему тоже хотелось не меньше. Не бывало такого, чтобы один с десятком управился. Оставалось лежать да зубами скрипеть от досады.
— Так уж и ничего? — голос над поляной раздался, разбойники аж подпрыгнули.
Шагнул в свет костра степняк в парадном кафтане, золотыми бляхами расшитом, да шапке, мехами отороченной. Волос чёрный, до пояса, взгляд орлиный — как добычу высматривает. На поясе сабля висит, каменьями самоцветными изукрашенная.
— Ты кто такой будешь? — Некрас вальяжно назад откинулся, как волк заплутавшего зайца рассматривая.
— Звать меня Хан, — отвечал степняк, ни толики страха не выказывая, — да только на кой моё прозвание тем, кто не доживёт до рассвета?
— Какой ещё хан? — рассмеялись разбойники, развеселились, — так где ж твоя орда, хан?
— На вас и одного меня хватит, — улыбнулся Хан широко, открыто, да только жуть пробирала от этой улыбки.
Оскорбились лиходеи, с мест повскакивали, кистени да клинки похватали. Хан только рукой махнул, словно муху назойливую отгоняя — поднялся откуда ни возьмись ветер, костёр разметал, головёшки в разбойников полетел. Один уголёк Некрасу в бровь попал, едва глаз не выжег, кому рукав подпалило, кому портки.
— Колдун, мать его!
Не церемонясь более, бросились на степняка всем скопом. Хан тотчас саблю выхватил, от первого кистеня увернулся, будто и не человек вовсе, а змей изворотливый, под рукой у разбойника проскочил — тот с подельником столкнулся — да и проткнул саблей обоих не оборачиваясь.
Раскидал ветрами следующих сунувшихся — пока клинок вытаскивал — и сам в гущу противников ринулся. Направо саблей взмахнул — голова полетела, налево — кровь из горла распоротого хлынула...
В несколько минут со всей шайкой управился, один Некрас на ногах остался.
— Погоди, степняк! — выкрикнул он, к лесу пятясь. — Чего тебе от нас надобно? Всё забирай, только живот пощади! Золота тебе нужно? Каменьев самоцветных?
Рассмеялся Хан издевательски, шапку рукой поправил.
— Я тебе не сотник городской, не вор ночной, ни золота, ни каменьев, ничего не возьму — только кровь.
Ощерился Некрас, как крыса в угол загнанная, пред собой меч выставил, дорого жизнь свою продать собираясь. Но вот удивительное дело: не стал тратить на него Хан умений колдовских, клинок клинком встретил. Будто бы и впрямь честного боя удостоил. Вот только выучкой Некрас не дотянул до чародея степного — удар пропустил в самое сердце, наземь мешком повалился.
Хан облизнулся — точно кот, кринку со сливками опрокинувший, — провёл по сабле пальцами, нежно, как по руке любимой девушки, после вытер её тряпицей и в ножны вернул. Обернулся к кустам, где Велеслав схоронился, и пошёл прямо к ним, будто ни листьев, ни веток там не было и всё видно, как на ладони.
Страшно молодому стражнику сделалось — как никогда прежде. Ежели уж полтора десятка разбойников со степняком не совладали — куда уж ему одному?
Хан зашёл за куст и протянул руку:
— Вставай, Велеслав, всё закончилось.
Что за наваждение? Не убить его он пришёл — а помочь? Ухватил Велеслав протянутую ладонь недоверчиво — Хан рывком его на ноги поставил, будто веса не чувствуя.
— Ты откуда будешь? И что ты здесь делаешь?
— Не за что, — Хан вновь улыбнулся, на этот раз со снисхождением, — вот, работу твою сделал, душегубов перебил. Теперь сотник захочет — а отпустить не сможет, не в его это власти.
— То правда, было у меня желание такое, — подтвердил Велеслав. — Но тебе-то сие зачем?
— Там мы, ордынцы, своих не бросаем, — объяснил Хан. — Не то, что вы в своём городу, глотки друг другу за кусочек золота перегрызть готовы. Как... эти...
Оглянулся он на разбойников поверженных да брезгливо плюнул в их сторону. Помолчали пару мгновений. Торжество от воздаяния, что Некраса наконец настигло, сменилось мыслью насущной:
— Туда ему и дорога, подлецу. Жаль только, мне это не зачтётся. Даже скажи я, что сам всех порешил, сотник и виру наложить может за кровопролитие...
Усмехнулся Хан, коснулся ладонью щеки ласково — будто видел в Велеславе дорогого родича:
— Скажи мне, брат, что есть самое страшное прегрешение?
Вот что ответить? Покража? Так вещи вернуть можно, можно новые сделать, сгладится, забудется. Убийство? Так смерть и без того забрать может — чумой да лихорадкой придёт, холодами лютыми. Всегда неподалёку бродит. Но бывает же так, что ранят не тело, но душу, и рану ту не увидеть — а значит не залечить. Точит она сердце, веру в людей пожирает...
— Предательство, — проговорил Велеслав после краткого раздумья.
— Верно, — улыбка Хана сделалась оскалом искусителя, — чтобы выжить людям приходится друг другу доверять. А кто поступается доверием — достоин самой страшной кары. Так много ли чести пролить кровь того, что и так лишён доверия? И не будет ли честью покарать того, кто должен был доверие охранять — но предал?
— Сотника...
— Быстро соображаешь. Но будет нелегко. Нужно будет подобраться к нему поближе — а для этого думать, как предатель. Готов ли ты, Велеслав, наконец забрать, что тебе принадлежит?
«Откажись, — шевельнулся в груди червячок тревоги. — Не подавай руки ордынцу, не отдавайся во власть дурной ведьминой крови». Голос в голове — будто матушка сказывает. Которая с младенчества его бабкиным наследием попрекала, будто он выбирал, каким родиться. Которая отродясь в него не верила, слова поддержки не сказала. Правда, что ли, лучше к ней прислушаться — или пойти за тем, кто встретился первый раз, а уже понимает совершенно? Велеслав привык рисковать — приловчился. Рискнул и в этот раз.
— Говори, что я должен делать.
— Начнём с того, — сабля выскользнула из ножен, холодной сталью прижалась к шее, — что животом своим рискуя, пытался ты защитить уважаемых горожан от безумного степняка. Да один только выжил.
Чиркнул клинок, распарывая кожу, потекло по плечу что-то тёплое да вязкое...
