я увидать проводника в чёрном, на тот берег реки Смородины посмотреть. И подумалось мне, что зазря я трачу жизнь, за жульём очертя голову гоняясь. Мне б поучиться стоило у кого удалого да опытного. Ну примерно как ты.
Заулыбался сотник, лестно ему такое слышать.
— А я уж начал думать, что ты никогда не повзрослеешь. Думаю, выйдет из тебя толк. Садись поближе, кваску себе налей. Расскажу я тебе премудрости службы стражничей...
День Велеслав вытерпел, два, а там и неделя прошла. Неподалёку от сотника крутился, чего понадобится угадывая, а когда начнёт об удали былой сказывать — охая в самых напряжённых местах. И стал замечать диво дивное: уж в дозоры почти посылать его перестали, жалованье подняли, чего уж год с небольшим не случалось...
— Ты ж ему как бельмо на глазу был, — объяснил Хан, что продолжал приходить ко двору, а никто на улицах его шагов не видел, не слышал, — вопросы задавал неудобные, душегубов по всей строгости наказать требовал. Сотник твой рад радёшенек небось, что ты тихим да покорным сделался. Погоди, он ещё не такие златые горы тебе отсыпет из казны служебной, лишь бы ты его собственному карману препятствий не чинил.
— Ежели я так ему мешаю, то на его месте я бы просто меня из стажи вышвырнул... — протянул Велеслав с недоверием.
— Недооцениваешь ты, брат, силу общественного мнения. Все, конечно, знают, что ты дурак...
— То есть, я дурак? Ты говори, да не заговаривайся! — хотел он ухватить Хана за воротник, да не сумел, тот, расхохотавшись, ветром обернулся, миг — уже на крыше сарая лежит, вниз свесился, ухмыляется.
— Дурак, дурак, но зато предельно честный. Напраслину ни на кого не возводишь, всё по делу да по правде сделать пытаешься. Этак выгонишь тебя — слухи пойдут нехорошие, что в самой страже что-то нечисто. Проще да безопасней, когда ты, подобно сотнику самому, за недеяние взятки берёшь.
Направил на Велеслав на Хана перст указательный, возразил с укоризную:
— Я не беру взятки!
— Велеславушка, ты это с кем разговариваешь? — матушка вдруг во двор вышла, курей покормить собравшись.
Глянул он на крышу, а там уж нет никого, будто и вовсе не было.
— Ни с кем, просто...
— С чёртом, наверное, — покачала Ждана головой с тревогою. — Ты, сыночек, это брось. Бабку твою люди ведьмой прозвали, но даже она с нечистыми духами не якшалась, бесед с ними не вела.
Поднял Велеслав её на смех, конечно, да всё ж таки задумался. А ежели правда Ханом чёрт вырядился, а он под его дудку пляшет? Надо бы проверить, на тень посмотреть, пальцы пересчитать...
До самой ночи он об этом думал, да только Хан так больше и не явился, схоронился где-то. А наутро опять в казармы бежать.
Не успел Велеслав под крышу со двора ступить, сотник тут как тут, окликнул:
— Зайди-ка ты ко мне.
А там один из десятников стоит, смотрит ещё так внимательно, будто оценивает.
— У меня к тебе, Велеслав, вот какое дело, — молвил сотник без предисловий, — Добрыня на покой уходить собрался, стало быть, десятник новый нужен. Я тебя предложил.
Опешил Велеслав, слов не находя. Вот и не верь теперь в природу бесовскую Ханову! Годами он повышения добивался без толку, а тут за неделю управился!
— Чего ж ты молчишь? Неужто отказываешься?
— Нет, вовсе нет, я... согласен! То есть... горд служить городу и князю!
— Вот то-то же.
Добрыня, мужик хоть пожилой, но крепкий — в обхвате раза в полтора так точно пошире, ладонью по плечу похлопал одобрительно.
— Пойдём, — говорит, — с ребятушками познакомлю.
Покуда шли до заднего двора, где обычно стража упражнялась в искусстве воинском, Добрыня всё Велеслава нахваливал:
— Слышал я, что в удали и смекалке с тобой мало кто сравниться. А как ты в ночи Некраса поймал — о том весь город говорил! Чую, хорошим десятником будешь...
Столько лестных слов — будто за всю службу в раз решили высказать! Наверное, насторожиться стоило, не к добру это, когда всё слишком хорошо идёт. Да вот только разомлел Велеслав от похвал, взаправду в удачу поверил.
Вышел Добрыня перед десяткой:
— Ну что, братцы, время мне уходить, дорогу молодым уступать...
— Ты, десятник, это брось, ещё посильнее нас будешь! — раздались в ответ голоса. — Рано тебе на покой!
— Всё понимаю, братцы, но дело решённое. Вот ваш новый десятник, помогайте ему, как и мне!
При Добрыне-то они спорить постеснялись, покивали с умным видом, доброго пути пожелали. А как ушёл он — мигом взгляды злобными сделались.
— Стало быть, вон оно как: по правде ты, Велеслав, ничего не добился, так по кривде пролез?
— Много браги там с сотником выпил, чтобы он заместо Добрыни тебя поставил?
— У нас в десятке все друг друга знают, завсегда спину прикроют, ты на кой нам сдался?
— А может, он там не брагу пил, а допустим...
— ... в зад целовал?
— А ну тихо! — рявкнул Велеслав, перекрикивая зарождающийся хохот. — Нравится — не нравится, а потерпеть меня придётся. Так что брони надели — и марш в дозор, чтобы до вечера я вас здесь не видел!
— Так сегодня не наша очередь, мы вчера ходили!
— Ну так ещё раз сходите, заодно над своим поведением подумаете!
— Вот и я о чём: такие, как ты, скотиной и начальником одновременно становятся!
Но делать-то нечего, побранились-побранились, да и ушли.
Как десятнику Велеславу отдельная каморка полагалась: хорошая такая, даже лавка длинная есть, полежать можно. Схоронился он в ней, к столу присел да стал взглядом стену прожигать, гоня мысли невесёлые. Мысли уходить не желали, всё возвращались да возвращались...
— Не могу я так! — кулаком по столу стукнул, тот аж содрогнулся.
— А как по мне, так очень неплохо получилось. И поучительно — и за рамки устава не выходя.
Что за диво? Стоит в тёмном углу Хан, на стену опирается — жаль тень не разглядеть.
Хан усмехнулся, будто мысли прочитал, да руки вперёд вытянул, обычные руки, человеческие.
— Да не чёрт я, не чёрт, не надумывай.
— Ты хуже, чем чёрт, — бросил Велеслав в сердцах, — на кривую дорожку меня подтолкнул. На кой таким десятником быть, ежели даже подчинённые не уважают?
— В первый
