как мед бесконечность. Оно пахнет этим сводящим с ума ароматом можжевельника и кожи, пахнет Джонсом, и, кажется, этот аромат теперь стал моей частью. Вот что имел в виду Вернон, когда сказал, что я пропахла драконом. Но… отчего-то я этому рада.
Мое сердце бьется где-то в горле, заглушая даже шум дождя за окном. Джонс так близко, что я вижу свое отражение в его расширенных, вертикальных зрачках. Его горячее дыхание касается моих губ, а пальца немного подрагивают от напряжения, от того, что все мы все еще балансируем на этой невероятно тонкой грани.
Иррационально, неправильно, непозволительно, но я хочу этого. До дрожи в коленях, до звона в ушах. Хочу, чтобы он перестал бороться, чтобы стер эту границу между «куратором» и «студенткой». Я прикрываю глаза и в попытке вдохнуть приоткрываю губы.
Я слышу, как сбивается его дыхание. Его рука на моей пояснице сжимается, притягивая меня еще ближе, так, что я чувствую каждую мышцу его каменного тела.
Секунда. Еще одна. Нас практически накрывает этой опасной волной. Я даже ощущаю призрачное касание его губ, но потом Джонс замирает.
Я боюсь открыть глаза, боюсь того, что могу увидеть в его взгляде фразу «это всего лишь ошибка». Я не хочу себе признаваться в том, что совершаю огромную ошибку, позволяя себе испытывать эти чувства к Джонсу. По многим причинам.
Но куратор не отстраняется. Он только прислоняется своим лбом к моему.
— Что же ты с нами делаешь, Кэтти… — его шепот звучит громче набата.
Если бы я знала сама. Мы оба тяжело дышим и оба боимся разрушить это хрупкое мгновение, в котором были готовы забыться и пойти на поводу у своих чувств.
— Иди спать, кошка, — произносит все же Джонс. — Нужно отдохнуть. И учиться… контролю.
Я не открываю глаз, пока не чувствую, как руки и тепло Джонса покидают меня, его шаги удаляются куда-то в сторону стеллажей, а я сама не осознаю, что могу дышать. Только после этого я разворачиваюсь к выходу и решительно покидаю кабинет… кошкой.
Джон покидает башню и академию на долгих четыре дня. Со мной остается Мист, куча заданий и тщетные попытки не думать о том, что чуть не произошло. Почему? Да просто потому, что я теперь дико жалела, что не преодолела эти последние ненавистные миллиметры, и мучилась вопросом, что было бы, если бы…
— Если бы ты могла прожигать взглядом, то в книге была бы дыра, — говорит Майла, вытаскивая меня из омута назойливых мыслей. — Тебя чем Джонс так озадачил?
Ох, если бы вы знали… Но ни Майле, ни Лео я предпочла не упоминать, чем закончилось наше последнее занятие с моим куратором.
Ребята сидят напротив меня и думают, что я не замечаю, что под столом их руки сцеплены. Майла обложена какими-то свитками, а Лео задумчиво вертит в свободной руке перо.
— Я просто пытаюсь понять, какого черта в этом мире все так сложно, — вырывается у меня.
Замечаю, как Майла напрягается, присматриваясь, но не задавая вопросов.
— Мы искали информацию по тем рунам, что я нарисовал, — тихо говорит Лео, не замечая реакции подруги. — В открытых источниках ничего нет. Вообще. Это значит, что уровень секретности — высший.
— Или это что-то настолько древнее, что все забыли, — добавляет Майла, всем своим видом давая понять, что теперь-то точно следит за мной. — Но я нашла упоминание одного символа в легендах о Разломе Миров.
Звучит как что-то очень древнее и серьезное, похожее на теорию большого взрыва. В смысле на то, как произошел этот мир. И да, это похоже на то, что мне нужно.
— Как из одного большого мира произошли много маленьких? — уточняю я.
— Что-то похожее, — отвечает Лео. — Но говорят, что после этого миры больше не соприкасались.
— Соприкасались или нет… Они все равно все связаны, — говорю я. — Основой. Даже несмотря на то, что внешне кажутся отделенными.
Как материки на планете, разделенные водой, глубоко в своей сути все связаны.
Громко захлопываю книгу, удостаиваюсь недовольного взгляда с соседнего стола и поднимаюсь с места.
— Ты куда? — спрашивает Майла.
— За ответами.
— Ты… Это же опасно! — она даже хватает меня за руку.
— Мне уже все равно, — отрезаю я. — Гайверс пишет письма с угрозами, магия мне не подчиняется, я ничего не знаю об этом мире, и мне не спешат рассказывать. В результате я чувствую себя пешкой на игральной доске. Я хочу хотя бы знать правила этой игры, — коротко отвечаю я и ухожу из библиотеки.
Я терпеливо ждала, когда Алессандра или хотя бы Джонс расскажут мне, что за непонятная каменная штуковина меня сюда притянула. Но все молчат как партизаны.
Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. То есть я иду к Алессандре спрашивать, что же такое страшное там она в первый раз увидела.
Ее я нахожу, где и положено — в оранжерее. Она с упоением возится с каким-то сизо-буро-фиолетовым растением. Алессандра обрабатывает ему листья каким-то ярко-оранжевым зельем, а оно все время пытается извернуться и куснуть преподавательницу. Она поднимает на меня взгляд и даже ничего не спрашивает.
— Садись, — кивает Алессандра на место на переднем ряду. — Сейчас с остеорапсисом закончу, а то недельный эксперимент может пойти коту под хвост.
Я сажусь и терпеливо жду, пока профессор закончит дело, вытрет руки и присядет напротив меня. В ее взгляде нет удивления, только усталость и сочувствие.
— Вы же знаете, зачем я сюда пришла?
Она переплетает пальцы на столе перед собой и кивает.
— К сожалению, мои предположения оправдались, — тихо говорит она. — И это вовсе не артефакт разрыва кровных уз.
Да как-то я уже это поняла, раз я вообще тут. Но если это не он, то что? И почему мне так не нравится выражение лица Алессандры?
По телу пробегает холодок, и создается впечатление, что все присутствующие здесь растения смотрят на меня очень недобро.
— Кэтти, это Осколок сфер, — говорит она. — Очень древний и запрещенный артефакт. Если бы ты знала, сколько нам пришлось порыться в книгах и старых свитках, в том числе из королевской секретной библиотеки. Тут я должна сказать спасибо тому, что Его Величество благоволит к моему мужу после некоторых событий.
Я тру переносицу, пытаясь не дать себе
