Читаем без скачивания Одна лошадиная сила (повести) - Ирина Стрелкова

С залитого солнцем двора они попали в темноту длинного тоннеля монастырских ворот.

Впереди, в светлом проеме, возникла странная фигура. Плечи непомерно широки, голова непропорционально мала, руки до колен. Человек вразвалку двигался навстречу.

— Валюха! Сколько лет, сколько зим! — Хриплый голос был подхвачен и усилен каменным эхом.

Глаза Володи успели привыкнуть к темноте. Он разглядел молодого парня с неприятным одутловатым лицом. Острижен под машинку — вот отчего казалась маленькой голова. Костюм широк, делает парня ниже ростом, почти квадратным. Володя мог поклясться — костюм только что куплен парнем в путятинском универмаге. Конечно, всучили неглаженый! Володя прекрасно знал обычаи продавщиц из отдела мужской одежды.

— Алик! Здравствуй! — воскликнула Валентина Петровна. — Очень рада тебя видеть.

Квадратный остановился, давая им подойти к нему, словно бы к старшему, более уважаемому. Смерил взглядом Володю и просипел:

— Здороваться надо! Плохо видишь? Очки носи!

Володя весь напрягся:

— Простите, но мы с вами незнакомы.

— Валька! А он туго соображает! Разъясни! — Квадратный хрипло хохотнул и пошел дальше.

Там, где темнота тоннеля кончалась и сверкали залитые солнцем плиты двора, квадратный обернулся. Он знал, что ему будут глядеть вслед.

— До скорого! — неизвестно кому послал он свою угрозу — Валентине Петровне или ее спутнику.

— Пойдем! — Она взяла Володю под руку. — Ты что, на самом деле не узнал? Это же Алька Петухов. Он с нами учился до второго класса, а во втором остался. Два года во втором, два в третьем, два в четвертом. Думаешь, он неспособный? — Они вышли из ворот и остановились у начала спускающейся в Посад мощеной дороги. — Вполне мог бы учиться. Но не хотел. Все Петуховы такие. Алька, Коля, Юра… И теперь вот младший, Вася…

Валентина Петровна быстро шла вниз по дороге, держась мягкой обочины. Володя еле поспевал за нею по вздыбленным булыжникам.

— Ты, может быть, помнишь… — Она говорила, глядя себе под ноги, — в шестом классе… Меня вызовут — стою столбом у доски, а потом иду на место с двойкой в дневнике и с этакой наглой блатняцкой улыбочкой. Не помнишь? Ну, да тебе в шестом не до того было, у тебя мама болела. А я, знаешь, сейчас увижу у какой-нибудь из девчонок наглую жалкую улыбочку, и сердце обрывается. Я-то понимаю, что на душе, когда вот так улыбаются… — Валентина Петровна остановилась. — Посидим, что ли… О таких вещах не говорят на ходу.

У поворота дороги с давних времен стояла грубая, тесанная топором скамья. Они сели.

— Я, Володя, тогда попала в Алькину компанию. Мы собирались, если летом — где-нибудь в башне, зимой — в подземелье. Алька нас всех держал в руках. Зато и в обиду не давал. В школе я никто, а в Алькиной компании — королева, подруга атамана. Мальчишки добывали папиросы, вино. Если не достанут, Алька выдаст из припрятанного. Он любил устраивать тайники. Говорил, будто знает, где подземный ход из монастыря. Врал, наверное. Укреплял власть. У Петуховых тогда умер отец, ты его должен помнить, он нигде не работал, жили они неизвестно на что…

— Помню, — сказал Володя.

— Я знаю, Алька носил краденое домой, Алькина мать не спрашивала, откуда взял. Иногда страшно делалось — посадят нас всех. Ночью не спишь и думаешь. Но еще хуже, — она зябко поежилась, — Алька и ребята отнимали у маленьких деньги. У кино, у магазина… Отнимут у маленького десять, двадцать копеек, он идет, плачет. Ему на мороженое дали или на кино. Самое подлое дело — маленьких обирать. Говорю Альке — не понимает. «Подумаешь, десять копеек. Ему еще дадут». Дурак несчастный! Самому-то, когда маленький был, много давали на кино, на конфеты? Ничего не давали. Говорю — не понимает. Уйти — боюсь. «Вход — рубль, выход — два». Так нам Алька говорил. Запугивал… И вдруг мне повезло. Врачи нашли ревмокардит, положили в больницу, а оттуда послали в санаторий. Помнишь? Меня с вами не было в седьмом классе, а потом я приехала…

— Разумеется, помню! — Володя соврал. Никто и не заметил тогда отсутствия Семеновой.

— Я вернулась и нарочно прикидываюсь больной, еле-еле хожу. Они от меня отстали. Потом Альку забрали в колонию, вся компания развалилась. Вот так… Люди школы кончают, техникумы, институты, а Петуховы все одной дорогой. Алька третий раз сидел. Теперь вернулся. Только надолго ли…

— Он давно вернулся?

— Мама говорит, вторая неделя. Она не хочет, чтобы я сюда ходила. Говорит, мало ли что можно ждать от Петухова.

— Но ведь ты его больше не боишься!

— Нет, мне его жаль. — Она подняла на Володю грустные серые глаза. — А мама надеется, что Альку скоро заберут и опять можно жить спокойно.

— Мама есть мама, — повторил Володя ее же слова.

— Слушай, Кисель, я плохая учительница? — требовательно спросила Валентина Петровна. — Танька и другие ребята из ее класса тебе что про меня говорили?

— Я и не знал, что ты преподавала в Танькином классе.

— Вот-вот… Ну ладно, не плохая, про плохих хотя бы говорят. Я — средняя.

— Ерунда! — убежденно возразил Володя. — Ерунда все эти разговоры о выдающихся и средних учителях. Есть светила педагогической науки, но — заметь! — из их учеников, как правило, не выходят крупные ученые, писатели, вообще не выходят значительные таланты. И в то же время у всех выдающихся людей были в детстве обыкновенные средние учителя. Кто учил Толстого? Чехова? Кто учил Павлова? Какие-то неизвестные люди.

— Ты помнишь Анну Серафимовну? — спросила Валентина Петровна.

— Прекрасно помню! — подхватил Володя. — Типичная средняя учительница! Три типа басен дедушки Крылова. Пять вопросов по образу Евгения Онегина.

— Вот-вот… — Валентина Петровна сокрушенно кивнула. — Вот ты и выразил свое отношение. Да, у другой учительницы мы бы смелее судили и рядили о литературных героях. Зато Анна Серафимовна была очень добрая. Тебе она разрешала опаздывать, потому что ты отводил Таньку в садик. Двоечников она оставляла после уроков, писать диктанты. Никто никогда не хвалил Фомина, только Анна Серафимовна говорила, что он любит и понимает живую природу, что у него прекрасные голуби и на голубятне всегда чисто. Меня она как-то погладила по голове и сказала: «Деточка, ты Анну Серафимовну не обманешь, тебе на самом деле совсем не весело»… Вот так! Никто и никогда не приезжал к Анне Серафимовне за опытом. Доброте не ездят учиться. Или доброта есть, или ее нет. Мне иногда кажется, что мы в школе больше заботимся о методах, о кабинетах, а о простой доброте забываем. Ничего не хочу, только хочу быть для ребят, как Анна Серафимовна. И чтобы Петухов мог учиться, как все люди! — Она обернулась и погрозила взглядом мрачным монастырским стенам, как давно уже им никто не грозил. — Ваську я не отдам!

Володя смолчал, понуро опустив голову. Он-то знал, кого подозревает в краже Фома. И еще его грызло раскаяние. Час назад он позволил себе судить свысока о бывшей своей однокласснице: и читает она не то, и учит школьников без радости.

«Да какое я имел право! И ведь говорили мне, говорили не раз, что я выношу суждения наспех, не имея веских оснований».

Когда крепко отругаешь самого себя, является спасительное чувство, что ты не так уж безнадежен.

IV

Рыбалку Фомин уважал. Сидишь себе посиживаешь с удочкой, вроде бы ни о чем не думаешь, но именно за этим тихим и мирным бездельем в голову незаметно приходят самые толковые мысли.

Отмахав веслами с полкилометра вверх по реке, Фомин добрался до моста и привязал лодку к бетонной опоре. Удача его не покинула. Вскоре Фомин вытащил приличного подлещика. И пошло…

Первое время мысли лейтенанта вращались вокруг старшего Петухова. Приходит человек из заключения, и вскоре в городе случается кража. Есть между двумя событиями связь или нет?

У каждого преступника имеется свой профессиональный почерк. Каков же почерк Альфреда Петухова? Родители придумали первенцу необыкновенное имя. Может быть, связывали с его рождением какие-то высокие мечты. Дальше пошло без мечтаний — Колька, Юрка, Васька…

Фомин отлично помнил, каким был Альфред Петухов в отроческие годы. Ребятами из своей шайки он вертел как хотел. У Альки имелись задатки вожака — властность, жестокость. Строил из себя Аль-Капоне. Он и Фомина хотел прибрать к рукам, но не вышло. У Фомина сколотилась своя крепкая компания голубятников. Хитрый Алька то объявлял Фоме войну, то вступал в дипломатические переговоры. Потом Фомины переехали, и вся Колькина компания перебазировалась в район новых домов. Дед выхлопотал в горсовете разрешение построить коллективную голубятню по последнему слову науки.

Алька остался единственным властителем Посада. В городе он появлялся в сопровождении свиты. Впрочем, довольно трусливой. Дрались они только всемером против одного. Малышню обирали — и то всей компанией. Подловатый народец подобрался у Альки. Они его мигом продали, как только милиция стала доискиваться, кто украл ящик сигарет из вокзального ларька. Посадского Аль-Капоне отправили в колонию.