И наткнулись на минное поле. Три километра сплошной смерти. Все подступы к посёлку духи заранее заминировали. Эти их «нажимники» мы уже знали: длинные провода, шарики, замотанные скотчем, контактные замыкатели и сама мина – чаще всего таз, кастрюля, любой железный объёмный предмет, набитый взрывчаткой. Вес от пяти килограммов и выше. Для пехоты – гарантированная смерть. Для техники – конец без вариантов.
Мы осторожно прочесали поле, сделали тропу. Отметили проходы, чтобы потом самим не угодить. Вышли к водокачке на окраине, полазили, проверили. Оттуда дошли до первых домов. Осмотрелись, прикинули – и решили судьбу не испытывать. Ушли по асфальту. На асфальте хоть видно: есть мина или нет.
Вернулись назад. А уже шестого числа, за сутки до основного события, нас сняли с позиций и перебросили в Малый Хишам. Там всё собиралось в кулак: сначала Акидат, потом Большой Хишам, потом Малый. Именно отсюда должна была стартовать операция.
В ночь с шестого на седьмое вывели садыков – 5-й ДШК[76], человек пятьдесят. Завели их в Акидат, показали тропу, провели проводника. Отправили их вперёд.
Мы знали, что основное время операции назначено на десять вечера – 22:00. И каждый час ожидания до этого был словно натянутой струной. Все понимали: вот-вот начнётся что-то, что войдёт в историю. Но никто не знал, чем именно это закончится.
Вышли мы в Хишам и сразу рассредоточились. Технику загнали подальше, замаскировали. У нас на взводе были «Дозор», БМП, «Урал» и уазик. Я сразу дал команду водилам: двигатели не заводить, пусть будут холодные. Потому что ещё недели полторы до этого над нами постоянно висел американский беспилотник. Он кружил день за днём, словно выискивая каждое движение.
И это был не единственный сигнал. Несколько раз над районом проходил штурмовой истребитель. Мы видели его заходы – резкий пикирующий разворот, имитация атаки, выход на форсаже вверх. Он не бил, но показывал: мы здесь, мы за вами наблюдаем. Это нервировало.
«Проебал – убило!»
К ночи всё начало разворачиваться. Часов в десять или одиннадцать в движение пошёл пятый отряд. А мы сидели за железной дорогой, за небольшим опорником, вместе с первым взводом. Наша задача была ясна: рывком взять первый опорник. Круглый, с песчаным валом – ключевая точка, которую нужно было закрепить. Работать должны были при поддержке миномётов.
Мы сидели в ожидании команды. Все были на взводе, каждый ждал команды, и тогда рванули бы вперёд, ломая всё на своём пути. Адреналин бил так, что руки тряслись. Я помню, тогда ещё предтрена принял – сердце колотилось, мышцы горели, и внутри одно чувство: «Скорее! Вперёд!»
И вдруг – гул. Сначала далёкий, потом всё громче. Низкий, тянущий звук. Самолёты. Мы вскинулись, переглянулись. Первая мысль у всех была одна: «Наши! Подкрепление! Авиация пришла!» Взвод загудел, будто током прошило. Люди радовались, смеялись, кто-то даже крикнул: «Ништяк! Сейчас будет огневая поддержка!» Мы уже представляли, как к утру будем на заводах, как будем добивать этих курдов продажных. Всё внутри кипело: «Ну всё, суки, сейчас мы вам устроим дискотеку!»
Но радость длилась недолго. Миномётчики открыли огонь. Я наблюдал за обстановкой и вдруг заметил в небе свет – тонкая точка, которая спускалась вниз. Я сразу доложил командиру:
– В воздухе сход ракеты. Ориентировочно самолёт или БПЛА[77].
Точка двигалась странно: сначала просто падала, оставляя за собой след, потом вдруг загорелся маршевый двигатель. И ракета пошла в сторону наших артиллеристов.
Получилось так. Как только отработала артподготовка – в дело вступила американская авиация. Сначала зашёл штурмовой истребитель, прошёл над нами низко, грохот стоял такой, что казалось, небо падает. Потом в небе появился «Ангел Смерти» – американский самолёт с бортовой пушкой. Его залпы разрывали тишину, гул стоял, будто небеса сами лопаются. Бомбили они долго, методично, один заход за другим.
Хорошо помню тот эфир. Ночь, станция у меня включена, и мы слушаем. Где-то между часом и двумя начался самый жёсткий бой. По рации выходит командир, докладывает «Девятому»:
– Надо технику выводить, людей частично уводить. Против авиации мы ничего сопоставить не можем. Где авиация?
В ответ голос «Девятого»:
– Потерпи, Кэп. Потерпи, подожди немного.
Слышно было, что у него в голосе есть надежда. И я понял, что эта надежда – на то самое, что нам обещали. Что должна была быть прикрывающая авиация, должны были работать «Панцири»[78]. Нам говорили: «В случае чего, с воздуха вас поддержат». Но по факту их не было.
Не было ни «Панцирей», ни даже переносных ПЗРК, простых «Игл»[79]. А ведь если бы они были – мы могли бы держаться дольше. У нас был бы шанс отбиться от налётов. Но мы оказались голые против авиации.
И всё, что у нас оставалось, – это зушка. Но что такое зушка против беспилотника? Бессмысленная трата боеприпаса. Поднять ствол и надеяться на чудо. Вот так и стояли мы тогда, зная, что сверху смерть, а у нас – только автоматы, да несколько стволов, которые не достанут небеса.
Был ещё один момент, в разгар всей этой катавасии. Мы тогда зашли на позиции первого взвода. Именно там всё и накрыло по полной: над головой беспилотник висел, потом «хаймарсы»[80] полетели, сверху начала работать авиация. Грохот стоял такой, что уши закладывало, а земля дрожала под ногами.
У первого взвода укрепления были серьёзные: бочки, засыпанные землёй, бойницы аккуратно выложены. Мы туда ввалились гурьбой, обстрел начался мгновенно. Каждый прятался, куда мог, – кто в землю вжимался, кто в эти самые бойницы забивался.
Я заметил, что в одной из бойниц уже сидят Пермяк и Фианит. Держали сектор, готовые в любой момент встретить противника. И тут к ним подбегает один из бойцов первого взвода. Видно, что в панике, хочет укрыться. Кричит:
– Это моя бойница!
Фианит даже не повернулся, только гаркнул в ответ:
– На войне, как на войне! Проебал – убило!
И в этих словах была вся правда того дня. Там не существовало понятий «моё» или «твоё». Кто успел – тот и жив. Кто замешкался – того уже
