в белых халатах, подняли Байзеля и раскачав зашвырнули к Сяну и Спиннингу. Потом влезли сами и грузовик снова зафырчал мотором и тронулся.
– В расход повезли! – сочувственно произнесла какая-то бабулька в цветастом платке, торговавшая семечками неподалеку от Кости. Семенко повернулся к ней и сказал:
– А давайте я у вас буду жить? Я смирный!
– Давай! – согласилась бабулька и хрипло рассмеялась.
ЧЕРНЫЕ КОЛЕСИКИ
Однажды хмурым осенним днем Петр Иванович Рожок включил радио. Секунд через двадцать оттуда раздался придушенный заунывный голос.
– Петр Иванович?
– Шо?– испугался учитель рисования.
Радио подумало и произнесло снова:
– Петр Иванович?
Рожок обалдело продолжал крутить ручку.
– Приготовьтесь к самому страшному, – сообщило радио, наплевав на настройки. – К вам едет черный гроб на колесиках. Голос был хриплый с легким кавказским акцентом, навевающий странные ассоциации с анекдотами про армянское радио. Но учителю рисования было не до анекдотов.
– Что за дурацкие… – Петр Иванович попытался прийти в себя, но это плохо получалось. Ручку настройки он правда отпустил. Некоторое время было тихо, потом внутри радио раздался шорох и тот же голос произнес:
– Петр Иванович, гроб уже в городе, он ищет вашу улицу.
Рожок сплюнул и решил, что это какая-то глупая детская передача. Он щелкнул тумблером «ВЫКЛ» и пошел на кухню делать себе чай. Когда он вернулся, то услышал странный щелчок – это самопроизвольно включилось радио и сразу же вслед за этим тот же голос сообщил с плохо скрываемым злорадством:
– Не нервничайте, Петр Иванович, но черный гроб на колесиках уже нашел вашу улицу.
Рожок облился чаем и, выругавшись, снова выключил радио. Но то ли сломался тумблер, то ли еще что-то произошло в глубине электросхемы, раздался щелчок и голос завопил на всю комнату, словно кто-то невидимый добавил громкости:
– Петр Иванович! Спасайтесь! Гроб уже нашел ваш дом.
Руки учителя рисования самопроизвольно затряслись и он в сердцах вырвал шнур из розетки.
– Ага! – сказало радио, и тут Рожок испугался по-настоящему. В его воспаленном мозгу вспыхнуло слово: «Полтергейст». Ноги подогнулись, и он упал в кресло.
– Гроб с черными колесиками уже поднимается по вашей лестнице!
– Ой! – простонал Петр Иванович, делая попытку подняться.
– Он приближается к вашей квартире!
– Вай!
Рожок поднялся на ноги, и они понесли его к окну, пока мозг не вспомнил о том, что квартира расположена на 14-м этаже. Больше вспомнить ничего не удалось, потому что в двери раздался мощный удар, и один за другим стали щелкать и открываться замки. Потом, судя по шуму, дверь рухнула одновременно со смертельно побледневшим Петром Ивановичем. В последний миг, перед тем как потерять сознание, он еще успел увидеть въезжающий в квартиру черный гроб.
– Ну как внучек, все ОК? – спросил дедушка Сян, вылезая из шкафа, на котором стояло старенькое радио, и по ходу дела разминая затекшие мышцы. В шкафу он провел довольно длительный промежуток времени и теперь с наслаждением вдыхал свежий воздух.
– Угу, деда,– задумчиво ковыряясь в носу, произнес карлик, стоящий посреди комнаты над неподвижным телом учителя рисования,– инфаркт имени миокарды.
Он позвенел зажатой в руке связкой отмычек и толкнул коротенькой ножкой черную детскую коляску, которую Петр Иванович принял за гроб.
– Как говорит дядя Валик: полундра в трюме течь,– карлик указал на мокрое пятно, в центре которого находилось тело потерявшего сознание педагога.
– А то! – откликнулся Сян, разминаясь и вынимая из обширного кармана черный полиэтиленовый пакет, еще через секунду он принялся складывать в мешок столовое серебро из нержавеющей стали.
ЯЛОВ
На заброшенном полустанке под громким названием Триполье-Пассажирское выпрыгнул из электрички медведеподобный мужчина в шляпе и розовом плаще. Шел дождь. Мужчина раскрыл над головой черный зонт и стал осматриваться. По всему было похоже, что он ждет такси.
«Нездешний», – подумал, потягивая «беломорину», ветеран Пшеничный, сидевший под навесом полустанка. Мужчина повернулся так, что стало видно массивное лицо с густыми бровями, и ветеран понял, что никакой это не нездешний, а местный депутат Пасенков. Он досадливо сплюнул:
«Ишь, плащик прикупил, падлюка! Запутал меня», – и крикнул:
– Эй, Ярик! Здоров!
На что мужчина медленно и степенно повернувшись к Пшеничному, ответил сиплым и совсем не пасенковским голосом, в котором сквозило непомерное удивление:
– Какая я тебе Орика?
« Простудился что-ли?» – удивился про себя ветеран.
Приехавший подошел ближе:
– Эй! Я тебя спрашиваю. Какая я тебе Орика?
Пшеничный ничего не понимал и немного растерялся, но тут появился его закадычный сосед Овсянников в традиционной белой панаме на любую погоду. Он быстро прошлепал резиновыми сапогами мимо опешившего Пшеничного к непонятному мужчине и вдруг стал раскланиваться.
– Здравствуйте! Заждались мы вас, вот только погода у нас подвела.
Он развел руками.
Приехавший шумно шморгнул носом и поглядел на виднеющиеся вдали шестнадцатиэтажки:
–Бумаги у вас?
– У нас, то есть у меня, а вы прямо тут будете смотреть?
– Время – деньги, а деньги – это не корове – кобылу под хвост! Ясно?– глубокомысленно произнес «начальник», а именно так его определил уже вконец сбитый с толку Пшеничный.
Овсянников радостно закивал и стал вытягивать из под накидки пухлые тетради.
– Смотрите, вот это население наше. Полторы тыщи душ по последней переписи!
– Не густо! – нахмурился приезжий гость, но после просветлел лицом,– но это ничего, скоро еще меньше будет.
И даже позволил себе рассмеяться неприятным смехом. Счетовод вторил ему, а Пшеничный поежился отчего-то и решил, что ему пора домой. На всякий случай.
Городской гость продолжил изучение тетрадей. На обложке одной из них было начертано синими чернилами: «Список жильцов за 1989 год», перечеркнуто красным и поверх перечеркнутого черным фломастером: « на 1990(предварительно)».
Начинался список жильцов Абазаром Абаразаришвили 45 лет, а заканчивался трехлетним Абрашей Яяцухером.
– ЯяцУхер или ЯЯцухер? – спросил начальник.
–ЯяцУхер,– ответил счетовод неуверенно, – или ЯЯцухер…
– Это выясните,– сурово приказал гость,– потому как ударение великая сила, все зависит от того кого и куда ударять,– он снова противно рассмеялся, но сам себя оборвал и закончил также сурово как и начал:
– И всюду, над каждой фамилией ударения проставьте, а то потом будем думать, кто он такой? Если ЯяцухЕр, то ежу понятно, что ЯЯ без хер никому не нужно, а в Израиль он уедет уже через полгода. А вот если он ЯяцУхер, то это уже какое-никакое а занятие…
Овсянников ничего не понимал, но кивал исправно. Так они и дошли до барака, куда счетовод еще с утра согнал два десятка местных мужиков без определенных занятий, якобы на военную переподготовку, напугав приездом серьезной комиссии из Города.
«Комиссия» вошла внутрь, и навстречу ей поднялся небритый и огромный Мишаня с обнаженным торсом, на котором синела наколотая ленинская голова. В бараке было душно, как в бане. Мишаня уже открыл было рот чтобы возмутиться столь долгим ожиданием, но комиссия в лице ее главы опередила произнеся сурово:
– Почему голый?
– Тебя ждал! – осклабился металлическим ртом Мишаня, – кого это ты нам Овсянников привел?
Счетовод не успел ответить, но броватый опередил его:
– Так! Власти я гляжу у вас нет никакой,
