— Разумеется, вы вольны уйти, если это… если не можете преодолеть отвращение.
— Отвращение! Нет, сэр. Не отвращение. — Она сцепила лежавшие на коленях руки. Эшленд сверху увидел, как из ее рта высунулся красный кончик языка и облизнул губы. Он схватил бокал и осушил его одним глотком.
— Я удвою плату, если это поможет вас убедить.
— Нет! Боже правый. Я должна идти. Это невозможно. — Она снова вскочила, причем так резко, что Эшленд не успел отступить, и она ударилась об его грудь, вскрикнув: — О!
Он инстинктивно схватил ее за руку, помогая удержаться на ногах.
Как всегда при физическом контакте, все его чувства обрушились разом. Он приготовился к мгновенному приступу паники, к мучительному воспоминанию о миллионе нервных окончаний, сжавшихся в теле.
Нахлынула паника, нервные окончания сжались, но что-то перекрывало все эти ощущения: тепло, гибкая мягкость, изящная женственность.
Тело Эмили, прижавшееся к нему.
Она осталась в таком положении всего на секунду. Еще до того как Эшленд толком успел осознать, до чего это приятно, она уже отшатнулась и схватилась за повязку.
— Прошу прощения!
Левой рукой он все еще удерживал ее.
— Это я виноват.
Она замерла. На ней было простое, но превосходно скроенное платье насыщенного темно-синего цвета; лиф облегал талию и грудь без единой морщинки и застегивался спереди до середины шеи. Грудь под лифом бурно вздымалась, легкие жаждали воздуха, но в остальном она не шевелилась.
— Сэр, — шепнула она, — ваша рука.
Эшленд пылал вожделением, в ушах стучало, перед единственным глазом все расплывалось. Он заставил себя убрать от ее запястья свои преступные пальцы.
— Разумеется, вы вольны уйти, — повторил он. — Но я прошу вас… мадам… Эмили…
— Сэр.
— Я умоляю вас остаться.
Он понимал, что его голос, мрачный, хриплый, не соответствует просьбе. Он понимал, что мольба прозвучала скорее как команда, — но он не мог говорить нежно. Его обуревало желание, это неожиданно нахлынувшее сексуальное вожделение, кроме того, за двенадцать лет он успел забыть, что такое нежность.
Что думает Эмили? Черная повязка, не дававшая ей увидеть монстра, мешала и ему прочесть выражение ее лица. Она не отшатнулась; вероятно, это хороший знак. Надежно спрятанная под платьем грудь по-прежнему высоко вздымалась и опускалась. Подбородок вздернут, словно она пытается всмотреться в его лицо сквозь тьму, обволакивающую ее глаза.
— Мадам! — позвал он, и, благодарение Господу, на этот раз слово прозвучало мягко.
Ее рука приподнялась на несколько дюймов и снова упала. Эмили опять облизнула губы.
Эшленд закрыл глаз. Он понял, что погиб.
— Думаю… — Долгая пауза. Эшленд успел сосчитать секунды, которые отмеряли часы на каминной полке, услышать слабый смех, доносившийся из какой-то дальней комнаты… — Думаю, я останусь.
Он перехватил ее пальцы за мгновение до того, как она коснулась его груди.
— Не забывайте правила.
— Правила?
— Вы не должны ко мне прикасаться. Вы не должны снимать повязку.
Нахлынуло облегчение, смешанное с новым приливом желания. Ему казалось, что где-то внутри треснула прочная, давно терзавшая его преграда. Господи, да кто она такая? Что она с ним делает?
Эмили.
— Не прикасаться к вам? — прошептала она. — Но как же… как мы…
Он отпустил ее руку и коснулся верхней пуговицы лифа.
— Позвольте мне.
Из ее губ вырвался вздох.
Он не мог вполне успокоить трясущиеся пальцы, пока расстегивал верхнюю пуговку, а за ней и следующую. Оставалось лишь надеяться, что Эмили так же выбита из колеи, как и он, что ее нервозность не даст ей заметить его желание. Ее обнажившаяся шея белела, как свежие сливки.
Еще пуговка, еще, и вот его пальцы задели теплую ткань, скрывавшую ее груди. Эмили стояла перед ним покорно, спрятав руки в складках юбки. От нее пахло мылом и чем-то еще: лавандой, возможно, лежавшей в саше ее комода. И никаких духов. От нее пахло лишь ею самой, чистотой и женщиной. Ему хотелось уткнуться носом во впадинку на ее шее и наполнить легкие этим ароматом.
Еще пуговка, и лиф на груди распахнулся. Эмили снова резко втянула в себя воздух и вскинула руки, инстинктивно прикрываясь.
— Ш-ш-ш, — сказал он. — Все хорошо.
Ее руки упали, сжались в кулачки, а губы приоткрылись. Эшленд расстегнул последнюю пуговку на лифе и аккуратно спустил его сначала с одного плеча, затем с другого. Она стояла перед ним с обнаженными руками, и лишь корсет и сорочка укрывали ее груди от его взгляда. Он сложил лиф, положил его на стул, повернувшись к ней, снова увидел пышные груди, тонкое кружево на сорочке, и сердце в груди чуть не остановилось. Эмили дышала быстро, коротко и поверхностно, ему хотелось успокоить ее и одновременно возбудить, хотелось обнять и утешить — и в то же время неистово обладать ею.
Да что с ним такое происходит? Он увидел ее впервые, а ощущение такое, словно между ними проскочил разряд электрического тока.
— Все хорошо, — опять повторил он, потому что больше ничего его смятенный мозг придумать не смог. Нашел завязки на юбке и развязал, сосредоточившись на неловком и сложном для единственной руки деле, лишь бы сдерживать похоть. Слава богу, на ней не было ни одного из этих странных, омерзительных турнюров. Потянул за ленты на нижней юбке, и тут она шевельнулась и отпрянула назад, к креслу.
— О! Вы же не хотите… разве это так необходимо… — Пылая багровым румянцем, она скрестила руки на груди.
— Ш-ш-ш, — сказал он. — Позвольте мне. Я хочу видеть вас, Эмили.
Он ласково потянул сначала одну ее руку, затем другую, они опустились, и Эмили снова предстала перед ним. Он снял с нее нижнюю юбку и не стал тратить времени на то, чтобы сложить ее, а просто оттолкнул ногой в сторону, где она и осталась лежать белой горкой, похожей на пену.
— Повернитесь, — шепнул он. И она чудесным образом повернулась, показав ему свою обнаженную шею с золотистым шиньоном, гладкую белую плоть. Он посмотрел на корсет, но так и не сообразил, как его снять; где шнурки? — Ваш корсет, — сказал он.
— Он зашнуровывается впереди, — чуть слышным шепотом отозвалась она, — чтобы я могла одеться без горничной.
Он шагнул ближе, так, что едва не задел животом и восставшим естеством элегантный изгиб ее спины, и заглянул через плечо.
— А, вижу. Очень умно придумано.
— Вы справитесь? — тем же еле слышным шепотом спросила она.
— Надеюсь. — Протянув левую руку, он неуклюже потянул за шнурки. Корсет упал на пол, и ее груди оказались на свободе.
Какое-то время он просто дышал ей в волосы, не прикасаясь к ней, изучая изгибы ее тела сквозь просвечивающую ткань сорочки. Ее соски затвердели — два соблазнительных розовых бугорка под муслином; талия, бедра и ноги элегантными линиями просматривались внизу. Там, где ноги соединялись, виднелась тень, почти спрятанная тканью.
