если что-то случится – все
эти деньги». Старик потер руки:
«Десять тысяч гульденов!» Эта цифра, похоже, удивила его жену, и он объяснил: «Семь тысяч одним платежом от королевского агента принца Людовика, а потом все мелкие суммы – десять тысяч, не меньше». «Ах, мы должны быть благодарны, Майер, – сказала она со смехом. – Дела идут хорошо, да?»
Майер Амшель сел за стол, чтобы подсчитать выручку. Он усмехнулся, вспомнив, как один из клиентов пытался обмануть его в начале дня. «И вот он сидел здесь, – вспоминал Майер, – улыбаясь с лукавым прищуром, и планировал обобрать бедного старого еврея Ротшильда!» Майер громко рассмеялся, но тут он заметил нечто ужасное. Одна из монет, которую дал ему клиент, была фальшивой. «Целый гульден!» – воскликнул старик. Его жена погрызла монету, чтобы убедиться в его правоте. «А я еще дал ему вина, – пожаловался Майер, – причем хорошего вина!» Затем его гнев утих, и он даже улыбнулся. Клиент еще вернется, и Ротшильд получит свой гульден.
Внезапно в дверь постучали. Это был сын Майера Натан, пятнадцатилетний мальчик, и он был взволнован. «Мама, – сказал он, – сборщик налогов!» Его слова запустили привычный ход действий. Майер собрал деньги и бухгалтерские книги. Натан открыл люк в подвал и спустил улики вниз. Его братья Соломон и Амшель спрятали все за бочками с вином. Тем временем Майер достал другую бухгалтерскую книгу и переоделся в старую грязную одежду. Его жена дала младшим сыновьям несколько корок хлеба. Она спросила их, голодны ли они, и те ответили, что нет. «Тогда выглядите голодными», – строго сказала она.
Когда сборщик налогов вошел в дом, Майер начал жаловаться: «Никогда еще у меня не было столь плохого месяца». Но его посетитель был не дурак. Он посмотрел на поддельные книги, бросил их на пол и заявил, что собирается начислить Майеру 20 000 гульденов штрафа. Ротшильд взвыл и залепетал, что едва может собрать тысячу. Но сборщик налогов уже не слушал его, так как заметил люк, ведущий в подвал. Он спустился по лестнице, осмотрелся и почти обнаружил тайник, но тут Натан отвлек его внимание, налив ему бокал вина. Сборщик налогов попался на уловку, но затем сказал, что все равно собирается оштрафовать Майера на 20 000 гульденов. Поторговавшись, он согласился принять 2000 и еще 5000 в качестве личной взятки, после чего ушел.
Ровно в шесть часов вечера к Ротшильдам прибыл гонец с плохими новостями. 10 000 гульденов, на которые так рассчитывал Майер, похитили. Настроение старика внезапно изменилось. Если раньше он радовался удачному обороту дела со сборщиком налогов, раскрывая, как выразился кто-то в студии, «еврейскую психологию и необходимость давать взятки»[317], то теперь он впал в ярость. Он разглагольствовал о том, как плохо обращаются с евреями повсюду, и перед тем, как упасть в обморок от усталости, выкрикнул единственное решение: «Работайте и стремитесь к деньгам! Деньги – это сила! Деньги – вот то оружие, с помощью которого еврей может защитить себя!»
До этого момента фильм более или менее соответствовал рассказу Корти в книге «Возвышение дома Ротшильдов». Писатель характеризовал Майера как скупого старика, стремящегося лишь к приобретению богатства, и, как ни сомнительно было это описание, оно послужило Джорджу Арлиссу основой для создания образа. Следующая сцена была другой.
Майер лежал на смертном одре в окружении сыновей. Он сказал им, чтобы они всегда слушались свою мать, если хотят разбогатеть. Затем старик поманил их к себе и произнес, затаив дыхание. «Много денег теряется при отправке золота на каретах из одной страны в другую… Вас пятеро братьев. Я хочу, чтобы каждый из вас открыл банковское дело в другой стране. Один поедет в Париж, другой – в Вену, третий – в Лондон. Выбирайте важнейшие центры. Чтобы, когда нужно будет отправить деньги, скажем, отсюда в Лондон, вам не пришлось рисковать жизнью и золотом. Амшель здесь, во Франкфурте, просто пошлет письмо Натану в Лондон: “Заплатите столько-то и столько-то”, и это будет компенсировано займами из Лондона во Франкфурт».
«В ваше время в Европе будет много войн, – продолжал Майер, – и страны, которым потребуется перевезти деньги из одного места в другое, обратятся к Ротшильдам, потому что это будет безопасно». Старик разволновался, и его жена попросила его поберечься, но он продолжал: «Помните: единство – это сила. Всю жизнь вы должны поддерживать друг друга. Нельзя допустить, чтобы один брат потерпел неудачу, а другой преуспел. Пять ваших банковских домов могут охватывать всю Европу, но вы будете одной фирмой, одной семьей – Ротшильдами, которые всегда работают вместе. В этом будет ваша сила…»
«И запомните: ни бизнес, ни власть, ни все золото Европы не принесут вам счастья, пока мы – наш народ – не добьемся равенства, уважения, достоинства. Торговать с достоинством, жить с достоинством, идти по миру с достоинством».
Короткая сцена Майера Амшеля Ротшильда на смертном одре стала чрезвычайно важной для формирования образа евреев в американском кино. Арлисс утверждал, что эпизод основан на исторических данных из книги Корти, но тот открыто заявлял, что на момент смерти Майера во Франкфурте остались только двое его сыновей. Натан уехал в Англию по собственному желанию, а Джеймс и Соломон жили во Франции. «Эти факты, – писал Корти, – подтвержденные французскими полицейскими протоколами и записями о выданных визах, являются роковыми для широко известной легенды, согласно которой [Майер Амшель] собрал пятерых сыновей у смертного одра и разделил между ними Европу»[318]. Другими словами, старик Ротшильд не задумывал и уж точно не организовывал никакой схемы, с помощью которой его сыновья будут контролировать финансы Европы.
Кроме того, последние слова Майера в фильме – «идти по миру с достоинством» – были не так просты, как казалось. Хотя Ротшильд при жизни стремился добиться равных прав для евреев, Арлисс и Занук вложили эти слова в его уста не ради исторической достоверности[319]. Им было гораздо важнее сделать глубокомысленное высказывание о судьбе евреев Европы. Они, несомненно, полагали, что никто в Голливуде не осудит их за столь возвышенные устремления. Но глава консультативного совета Антидиффамационной лиги в Лос-Анджелесе Леон Льюис, столь ошибочно отнесшийся к «Бешеному псу Европы», мгновенно понял, что послание в конце этой сцены вряд ли компенсирует полное отсутствие достоинства всего фильма.
Когда Льюис впервые получил известие о том, что Twentieth Century работает над «Домом Ротшильдов», он был глубоко встревожен. «Между нами говоря, – писал он Ричарду Гутштадту, – некоторые наши киномагнаты, бездумно
