Христофоровна, протирая на просвет очки и водружая их обратно на нос. – Тебя что-то не устраивает?
– Да, тебя чо-то не устраивает? – переспросил Троша.
Оба смотрели на меня одинаковыми насмешливыми глазами, как будто заломили мне руку за спину и держат, ждут, пока попрошу о пощаде.
И вдруг что-то внутри меня разозлилось, выросло и выпрямилось. Я встала, схватила сумку и пересела к Зяблику.
Мне понравился этот кто-то бесстрашный внутри меня. В следующее мгновение он заговорил моим голосом, спокойным и вежливым, но, наверное, впервые таким решительным:
– Алла Христофоровна, я не умею перевоспитывать. Попробуйте вы.
Ухмылка поползла прочь с круглого лица Христофоровны, щеки обвисли, уголки губ поехали вниз. Троша дернул верхней губой, как будто вот-вот зарычит. Зяблик съежилась в ожидании наказания.
Ситуация перевернулась. Всеобщее внимание перекинулось на Трошу и Христофоровну. Я почти слышала, как трещит от злости голова Христофоровны, а наказание никак не придумывается.
Она медлила, а отвечать надо сразу, не тянуть, а не то сочтут слабаком. Это всем известный закон, по крайней мере в нашем классе. У тебя есть всего несколько секунд, чтобы ответить на выпад, нанести встречный удар, иначе – всё, больше не поднимешься. Они будут знать, что тебя можно топтать и обязательно затопчут.
Кто-то уже начал посмеиваться. Копанов хрустнул шеей и гневно уставился на меня: загонять учителей в неловкое положение – это его, Трошина, привилегия. Следом он красноречиво зыркнул на Христофоровну: «Скажи уже что-нибудь, старая дура!»
– Трошенька, ну ты уже такой большой мальчик, может, ты сам как-нибудь без воспитательницы посидишь? – ужалила Русакова, давая всем команду: Христофоровну с Копановым не жалеть.
Класс подхватил веселье. Даже преданный Костя подхихикивал, даже ручная обезьянка Стёпкин! Зяблик поскорее уткнулась в телефон, Антон раскрыл учебник. Оказаться на стороне слабого – вот чего в нашем классе боялись больше всего. Вот почему все прошли мимо, когда Троша поволок меня с тропы.
Трошины глаза блеснули слезами.
– Эй ты, тупица тупая, рот закрой! – попытался защититься он.
Русакова звонко рассмеялась своей еще не произнесенной, но уже придуманной колкости и сказала:
– Алла Христофоровна, объясните наконец Трошеньке, что «тупица тупая» – это масло масляное. А то ваш любимчик неучем растет.
– При таком поведении я никому ничего объяснять не намерена, – поймала момент Христофоровна и быстро пошла к двери, бросив напоследок: – Позовете, когда снова будете готовы учиться.
Где-то по краю сознания пронеслось: «Сейчас пойдет и скажет завучу, что это я сорвала урок», но почему-то эта мысль меня даже не дернула. Дернуло другое.
Троша без толку плевался своими любимыми выражениями в Русакову, стараясь перекричать, заглушить издевки, хоть и ясно было, что из этой перепалки ему не удастся выйти победителем. С таким же успехом он мог броситься на пол и рыдать. Русакова бы его не пощадила.
Его глаза уже переливались от обиды. Как у Стёпкина в третьем классе, когда он еще не научился корчить из себя ручную обезьянку и ревел над каждым обидным словом, уткнувшись лицом в юбку классной руководительницы.
Остальные мгновенно почувствовали свою силу, увидели, что Троше нечем защищаться, что он лишь бросается словами и беспомощно сжимает взрослые кулаки, которые смотрятся на нем как безразмерные боксерские перчатки.
Русакову было не остановить.
– Трошенька, ну зачем же так явно демонстрировать отсутствие ума?
Меня как током ударило: я знала, от кого Русакова подхватила эту фразу. Давно, еще классе в пятом, Трошина мама пришла на собрание, где Трошу, как всегда, ругали. Чтобы оправдаться перед матерью, он стал отнекиваться и что-то сочинять, и тогда мать, прямая как трость, резко встряхнула его за руку и приказала: «Замолчи! Хватит уже демонстрировать отсутствие ума!»
Мы все с первого класса считали, что он ни в чем не хорош. И я тоже, с того самого дня, когда он неправильно написал слово «часы». Мы решили, что он был и будет таким всегда и нам придется его терпеть. А чтобы не цеплялся, молча договорились его игнорировать. Но ведь надо, надо за что-то цепляться, иначе утонешь. А ему было не за что, совершенно не за что уцепиться. И только одна Ирина Борисовна хотела вытащить его на поверхность и научить плавать.
Это я после школы шла в музей, домой к бабушке с дедушкой, ехала к маме с папой, держала на руках Петю и рассказывала ему сказки. У меня были Антон и Зяблик, старое пианино «Элегия», Марина Ц., театр в зеркалах, у меня по-прежнему была Ирина Борисовна. А у него? Только эти несуразные кулаки и мама, которая разговаривает командами и страшно, по-змеиному, растягивает букву «С».
Конечно, Русакову и стаю надо было тормозить.
Но тот бесстрашный внутри меня молчал. Что-то холодное, тошное угнездилось в сердце: я тоже в стае, я всего лишь одна из них.
Я не встала, не попыталась ему помочь. Я мучительно ждала, когда раздастся звонок, чтобы Троша смог покинуть класс. Сбежал бы раньше – прослыл бы тряпкой, которого довела девчонка.
Глава 21
Троша исчезает
Я все про Трошу рассказала бабушке с дедушкой. Дважды. Первый раз – про себя, пока ехала из школы, а второй – дома, вслух.
Еще в автобусе я твердо решила, что не скажу только двух вещей.
Во-первых, того, что Троша ко мне пристает. О таком говорить язык не поворачивается. Скажут, что я сама виновата, раз позволяю ему так со мной обращаться. Может быть, сдачи надо дать, прикрикнуть, юбку не носить. В общем, лучше было вообще про это не заикаться.
А во-вторых, не могла признаться, что промолчала, когда они все на него набросились. Я считала себя особенной – из-за спектаклей и музыки, рассказов, хороших оценок, но на самом деле я была такая же, как они. Что толку, что молча я его жалела? Все равно я целиком состояла из страха. Боялась, что мне тоже достанется, что начнут болтать про меня всякую ерунду, особенно Русакова. Пусть лучше жалят кого-то другого, пусть найдут слабого и топчут его, главное, чтобы не меня. Но ведь я-то прекрасно знала, каково это – быть на его месте. Почему же так трудно вырваться из стаи?
Когда понимаешь о себе такое, внутри все будто в дырках и противный ледяной ветер сквозит в сердце.
Вдруг что-то взбунтовалось: «Расскажи им! Расскажи! Если сейчас промолчишь, будешь всегда молчать и всю жизнь будет в сердце сквозняк».
Бабушка с дедушкой смотрели на меня с беспокойством.
– Это из-за меня началось! – выпалила я. – Я пересела, а потом Русакова его унижала, а
