про Трошину маму: будет ли она ему звонить, пойдет ли искать?
Антон укоризненно на меня посмотрел – и шарф пришлось взять. Я обмоталась им до носа и почувствовала приятное, уютное тепло.
«Надо было что-то сделать!» – пульсировало в голове. Мы его там просто оставили, на сквозняке. А вдруг у него что-то серьезное? Или осложнения? Где он был всю неделю? Шатался по городу и простудился?
С другой стороны, это и правда было не наше дело. Или все-таки наше? Я стала перебирать варианты: можно было позвонить О. М., спросить телефон Трошиной мамы, чтобы она хотя бы знала, где он. Интересно, часто он не приходит домой ночевать? Или это впервые? А что, если она сама ему так и сказала: «Не приходи: Машку заразишь, а мне потом больничный брать»? Тогда уж лучше пусть побудет в школе, чем где-то на улице. Только где он от сторожа дяди Вадима станет прятаться? Дядя Вадим же его выгонит, а домой Троша не пойдет.
Подкатил автобус, и я на мгновение оглянулась на школу. Вернуться? Не вернуться? Мы втиснулись, и Антон дал мне наушник, но я не смогла бы вспомнить ни одной песни, которые мы успели послушать.
«Надо было позвонить бабушке», – думала я. Она бы за нами приехала. Поймали бы попутку, довезли Трошу до дома, уложили на диване возле «Элегии», напоили чаем с мятой и можжевельником (бабушкино противопростудное средство). Бабушка – специалист по сквознякам, простудам и вирусам, она бы его вылечила, ей бы даже приятно было. По-моему, она любила, когда в доме кто-то болел; ей нравилось ухаживать и давать рекомендации. А Троша бы не стал сопротивляться, не скажешь ведь чужой бабушке «отвалите».
Бабушка сразу бы надела на него прихваченную из дома дедушкину шапку и, смерив опытным взглядом, сказала бы: «Ничего, с этим мы быстро разберемся». Она, конечно, позвонила бы его маме. А мама испугалась бы и тут же приехала. «Ничего, не волнуйтесь, – сказала бы ей бабушка. – Возвращайтесь спокойно на работу, мы за ним присмотрим. Нам только в радость».
Трошина мама поспорила бы немножко и согласилась. У нее ведь и правда работа, Машка, домашние дела… Но, наверное, для очистки совести сбегала бы за лекарствами.
Все это представилось таким живым и одновременно нереальным, словно происходило в параллельном мире. В том мире, где другая Вера Одинцова встала на уроке русского и сказала Русаковой, чтобы та придумала что-то новенькое, а то надоели уже ее словесные упражнения.
Но в этом, настоящем, мире так себя не вели. Здесь правила устанавливал самый сильный, а чтобы стать самым сильным, нужно было унизить слабого. Вот и весь выбор: ты мог быть либо слабым, либо жестоким. Но ты не мог пойти против всей стаи, если не готов занять место жертвы.
Я не впервые боролась с желанием кому-то помочь. Для этого надо было перешагнуть установленную в нашем классе границу, зайти в запретную зону. А это была дорога в один конец: обратно уже не пустят.
Когда Троша доставал Колю Савельева, Антона или еще кого-то, я молчала. Когда он доставал меня, молчали остальные. Поэтому и Зяблик тогда, у двух водопадов, испугалась, как бы кто не догадался, что ей захотелось мне помочь. И Антону наверняка пришлось это преодолеть.
Что это за правило жестокости, которое так страшно нарушить?
Внутри все было словно перекопано, но внешне я оставалась спокойной. Попрощалась с Антоном, вышла на улице Марины Цветаевой, даже попробовала переключить мысли на что-то другое: по истории надо сегодня сделать презентацию, а то завтра не успею – в музее начинаем репетировать спектакль по «Ведьме», мне дали главную роль.
«Надо ему бульон».
Словно чужая мысль по случайности забралась ко мне в голову.
«Надо ему бульон!»
Будто повторили громче, на случай, если я не расслышала.
Перед глазами возникли две дымящиеся чашки. Желтый бульон с россыпью укропа на поверхности. Вдохнешь горячий аромат – и уже сытно. А возьмешь чашку в замерзшие руки – она заберет себе холод, а взамен отдаст тепло. Научиться бы тоже так – забирать холод и отдавать тепло.
И будто снова пошел уютный снег, и мы с Ириной Борисовной сидели за столом, а рядом крутился Пуаро и выпрашивал угощение.
Она бы сама пошла, отнесла бульон, только не было у нее больше ни рук, ни ног. Но люди с великаньей душой никогда не исчезают совсем.
Глава 22
Музыкальная комната
Бульона у бабушки не оказалось, только борщ, зато горячий, разогретый к моему приходу. Я наполнила кружку-термос, закрутила крышку и сунула в рюкзак, туда же бросила ложку. В комнате взяла с тумбочки противовирусное и леденцы от кашля, которые лежали там с моей прошлой болезни. Подумав, решила и плед тоже захватить.
– Куда ты бежишь-то, можно узнать? – спросила бабушка, следуя за мной из кухни.
– В музее срочно попросили помочь! – соврала я.
Почему-то стало неловко признаваться, что это для Троши, для двоечника и хулигана, который изводил меня с первого класса.
– Ну так поешь спокойно, а потом я тебя провожу! Темно уже!
– Бабушка, мы с тобой будем очень медленно идти, а мне надо быстро, вот прямо сейчас!
– А зачем лекарства и одеяло?
И как она заметила!
На секунду я замерла, но отговорка пришла сама собой.
– Это для репетиции, реквизит. Отнесу сейчас, чтобы завтра не тащить.
Конечно, никаких противовирусных в XIX веке не было, но бабушка ничего не заподозрила. И правда, может, у нас современная постановка?
– А надолго?
– Да нет, час максимум!
Бабушка нехотя отпустила.
В автобусе решимости у меня поубавилось. Как я попаду в школу? Меня же дядя Вадим не пустит. А Трошу выдавать нельзя. Ладно, скажу, что телефон забыла. А если захочет пойти со мной, отвечу, что быстренько сбегаю и вернусь. У него же нет причин мне не доверять. Что я, украду что-то?
На воротах уже висел замок. Я прошла немного вдоль забора и перелезла в неосвещенном месте. Во всей школе горело только два окна – на входе, где сидел за монитором дядя Вадим, и в музыкальной комнате.
У крыльца я сбавила шаг и совсем растерялась: а как я все объясню Троше? Молча протяну рюкзак и пожелаю скорейшего выздоровления? Вряд ли он захочет со мной разговаривать. Наверняка скажет: «Не нужны мне твои подачки!»
Но размышлять было некогда: дядя Вадим уже заметил меня через зарешеченное окно и нахмурил брови. Отложил автомобильный журнал и медленно подошел к двери.
– Дядь Вадим, я телефон
