– Поступили ли в мое отсутствие какие-нибудь срочные сообщения? – обратился он к Пенбу. Тот отрицательно покачал головой. – Хорошо. Шеритра, оставляю все на тебя, – продолжал он, обращаясь к дочери.
Она улыбнулась. Девушка любовалась тончайшим голубым полотном, которое он привез ей в подарок.
– Я уже привыкла, – ответила она со смехом. – Удачи тебе, отец. Желаю найти что-нибудь интересное и стоящее.
Что-нибудь стоящее. Юношеское волнение охватило Хаэмуаса. Махнув рукой Гори, поцеловав Нубнофрет в прохладную щеку, он уселся в носилки и скоро уже мерно раскачивался в такт движениям несущих его рабов, направляясь к храму Нейт в округе Анк-Той. В животе урчало от голода, переодеться он не успел, но эти мелочи совсем его не тревожили. Вновь началась охота.
Когда Хаэмуас сошел с носилок посреди выжженной Саккары, залитой послеполуденным солнцем, его сильно мучила жажда. Слуги поспешили заняться делами: некоторые ставили небольшой шатер, который Хаэмуас всегда брал с собой в пустыню, другие разводили огонь, чтобы готовить ужин, а многострадальный Иб уже отдавал распоряжения, как устанавливать стол, за которым Хаэмуасу предстояло вкусить свой запоздалый обед. К отцу, с трудом ступая по песку, подошел Гори.
– Уф! – выдохнул он. – В Саккаре стоит жара в любое время года! Отец, прошу тебя, умерь свой пыл хотя бы на час, сжалься надо мной! Я не могу больше без еды, но не могу и отпустить тебя одного, когда ты пойдешь осматривать печати на дверях. Вход в гробницу, наверное, там.
Он махнул рукой туда, где за широкой полосой безжизненной земли лежал в руинах храм Осириса Неусера-Ра. Прямо перед ним, у самой наружной стены, полуразвалившейся и неровной, возвышался огромный камень и была навалена груда темного песка и камней. Сделав над собой усилие, Хаэмуас оторвался от этого захватывающего зрелища и подошел к шатру, к столу, уже укрытому навесом и заставленному блюдами. Иб стоял за царским стулом, скрестив на груди руки.
Хаэмуас и Гори с радостью принялись за еду, они ели и пили за приятной беседой, которая, впрочем, вскоре оборвалась. Гори овладела задумчивость. Подперев рукой подбородок и опустив глаза, он вычерчивал ножом узоры на скатерти. Воодушевление, охватившее Хаэмуаса, сменилось теперь беспокойством, которое продолжало нарастать. Он сидел, откинувшись на спинке стула и устремив взгляд на зияющую в песке темную дыру, которая, казалось, одновременно и звала его, и предостерегала. Стараясь стряхнуть с себя подобные мысли, Хаэмуас отвернулся, допил остатки пива, ополоснул пальцы, но очень скоро его взгляд вновь оказался прикован к этому зловещему провалу среди солнечной глади пустыни, в котором, помимо своего желания, Хаэмуас стал теперь видеть некий вход, дверь, открывающуюся из этого мира в иной, неизвестный. Дверь, из которой тянуло холодом.
Иногда, когда приходилось вскрывать древние гробницы, Хаэмуаса охватывала необъяснимая тревога. Мертвые не любят, чтобы нарушали их покой. Хаэмуас всегда заботился о том, чтобы для ка усопших готовились специальные подношения, которые раскладывались рядом с гробом, чтобы сломанные и попорченные вещи восстанавливались, ремонтировались, чтобы усопшие получали причитающиеся им по праву дары. И когда над местом погребения вновь насыпали землю, он знал, что с ним теперь пребудет благодарность Осириса.
В этот раз все было иначе. Чувство страха не оставляло его; этот страх, подобно змею-демону Эпапу, казалось, подползал к нему все ближе и ближе, неслышно скользя по переливающемуся на солнце песку. И снова Хаэмуасу захотелось отдать приказ своим людям отойти, не трогать гробницу. Но вместо этого он поднялся из-за стола, тронул за плечо Гори и вышел из приятной прохлады навеса.
Гори шел впереди, Иб и Пенбу следовали за Хаэмуасом, и вскоре все они уже приблизились к ведущим вниз ступеням. Через сандалии ноги ощущали нагретый солнцем камень, покрытый местами очень темными пятнами, оставленными здесь долгими прошедшими веками. Ступеней было пять. Хаэмуас остановился в нерешительности перед небольшой квадратной дверью в скале, гладкой и когда-то давно выбеленной. Слева в двери торчал металлический крюк, точно такой же был глубоко вделан в камень рядом. Их соединяла прогнившая веревка, завязанная хитрыми узлами.
Большой узел находился в самом центре высохшей печати – сухого, крошащегося шара, скатанного из земли и воска. Хаэмуас наклонился над ней, ощущая на шее легкое дыхание Гори. Молодой человек присвистнул.
– Шакал и девять пленников! – воскликнул он. – Смотри, отец, когда разорители гробниц навешивают после своего разбоя новую, поддельную печать, им никогда не удается с такой точностью воспроизвести знак Обители мертвых, а иногда они и просто замазывают узел грязью. А взгляни на веревку – она такая старая, что тронь – и рассыплется в прах.
Хаэмуас кивнул, внимательно осматривая дверь. Никаких следов взлома, хотя побелка кое-где отслоилась, древесина потемнела. Конечно, если дверь в целости и сохранности, это еще не означает, что гробница не разорена. Грабители и разбойники шли на любые хитрости и уловки, лишь бы только добраться до сокровищ, погребенных вместе с усопшим. Вдруг Хаэмуас осознал, что думает о грабителях почти с надеждой, он был бы рад, если бы оказалось, что до него здесь уже успели побывать более бесчестные, рискованные и безрассудные люди, что они уже приняли на себя гнев и ярость, оживили старинные заклинания, призванные защитить того, кто скрывался во мгле, царящей за этой таинственной дверью.
– Царевич, мне страшно, – сказал Иб. – Не нравится мне это место. Никогда прежде нам не доводилось видеть нетронутую печать. Я не хочу, чтобы первый грех пал на наши души.
– Мы не воры и не осквернители гробниц, – ответил Хаэмуас, не отрывая взгляда от грубой поверхности двери. – Я никогда не совершал святотатства по отношению к мертвым. Ты ведь знаешь – мы наложим на дверь новую печать, принесем положенные приношения для ка усопшего, заплатим жрецам, чтобы они молились об этом человеке. Мы всегда так делаем. – Хаэмуас развернулся и смотрел своему помощнику в глаза. Иб опустил взгляд, лицо его было мрачным. – Иб, я никогда тебя прежде таким не видел. Что с тобой?
«Неладное творится не только с Ибом», – заметил Хаэмуас. Пенбу прижимал к голой груди свою дощечку и в замешательстве покусывал губу.
– В этот раз все иначе, царевич, – быстро проговорил Иб. – Прошлой ночью, когда мы возвращались домой на нашем корабле, мне приснился сон – будто я пью теплое пиво. Это дурное предзнаменование. Нам суждено страдание.
Хаэмуасу хотелось прикрикнуть на него, чтобы не болтал ерунды, но к таким снам нельзя относиться пренебрежительно. Рассказ Иба подхлестнул и его страхи, и Хаэмуас старался не выдать своих чувств.
