Медленно проходя вдоль стен, Хаэмуас с изумлением смотрел, какой точности и живости изображения удалось достичь древним художникам. Вот усопший и его супруга сидят за обеденным столом, в одной руке у каждого – цветок лотоса, в другой – чаша с вином. С улыбкой на устах они склонились друг к другу. Вот молодой человек, возможно сын, в короткой белой юбке и со множеством ожерелий на красной груди, предлагает какой-то плод бабуину, усевшемуся у его ног. Вообще бабуины были повсюду – они скакали в нарисованном саду, где небольшое семейство расположилось отдохнуть у пруда, бежали следом за отцом, когда тот с копьем в руке догонял льва во время охоты в пустыне, просто сидели, обернув хвост вокруг пушистых лап, а трое людей тем временем медленно, отталкиваясь шестами, плыли на лодке по заросшему яркой зеленью болоту в поисках уток. Один бабуин даже распростерся неподалеку от ложа, над которым поднималось зловещее солнце, и его рассветные лучи будили двоих, спавших на этом ложе. Великолепные картины, повествующие о радостях земного существования этой семьи, перемежались с рядами черных иероглифов, призывающих богов открыть для своих почитателей дорогу в рай, даровать им в следующей жизни все возможные почести и благословения, охранять и защищать их земную гробницу. Гори беседовал с Пенбу, который уже начал копировать открывшиеся на стенах надписи. Потом он подошел к отцу.
– Тебе ничего не кажется странным на этих изображениях? – спросил он.
Хаэмуас взглянул на сына:
– Ты говоришь о бабуинах?
– Нет, не о них. – Гори покачал головой. – Хотя они тоже необычные. Усопший, что покоится в соседнем зале, был, наверное, великим почитателем бога Тота. Нет, не бабуины. Я говорю о воде. Всмотрись внимательнее.
Хаэмуас пригляделся к настенным картинам и действительно обнаружил кое-что удивительное. На любой из них ноги изображенных людей – отца, матери и сына – всегда находились в воде. На некоторых были изображены маленькие белые волны. Иногда в этой воде резвились рыбы разных пород, а на одной из картин у ног изображенных на ней людей располагались наполненные водой сосуды. Всегда, чем бы ни занимались люди на картинах, они непременно стояли в воде или поблизости от воды.
– Эти люди, должно быть, страстно любили Нил, если повсюду украсили свою усыпальницу его священными изображениями, – прошептал Хаэмуас, и его голос свистящим эхом разлетелся по всему залу. – И вот что, Гори, я еще заметил. Этот человек скорее всего лекарь, как и я. Вот, смотри, – И он показал туда, где рядом с длинной чередой иероглифов был нарисован целый набор врачебных инструментов. – Это описание, как изготовить не знающий поражения бич, а рядом – список чудодейственных заклинаний, избавляющих от болезней.
Вместе они ходили по залу, следом за ними медленно шел Пенбу, занятый своими записями. Вдруг Хаэмуас радостно вскрикнул и остановился. В высокой нише, совсем рядом с зияющим проходом, ведущим в погребальный зал, стояли две статуи. Одна из них изображала высокую изящную женщину, она улыбалась Хаэмуасу из-под старомодного парика, выбитого из гранита и украшенного выкрашенной в синюю краску головной повязкой. Одну руку она держала на боку, а второй обхватила запястье своего мужа – высокого человека с широким и спокойным лицом. На нем были лишь короткая набедренная повязка и сандалии. Как и женщина, он улыбался. Одна нога у мужчины была вынесена вперед, как будто он сделал шаг, а в руке этот человек сжимал каменный свиток. Как и все прочие украшения в этой гробнице, скульптуры представляли собой произведения искусства такого выдающегося мастерства, какое Хаэмуасу редко доводилось видеть.
Глаза обеих статуй сияли темным огнем. Для ожерелья на шее у женщины были выбраны камни красного и синего цветов, кисти на ее узкой одежде сверкали золотом. Хаэмуас склонился к изножью статуй.
– Вот, – произнес он через минуту, – мы нашли царевну и, вероятно, царевича, хотя я не могу прочесть его имени. Там, где оно должно быть, камень весь в зазубринах.
Гори ощупал пальцами каменный срез.
– Разбойники здесь ни при чем, – заметил он через некоторое время. – Я думаю, основание статуи повредили, когда ее сюда устанавливали, а потом у рабочих просто не было времени, чтобы привести все в надлежащий вид. – Он выпрямился. – В любом случае его имя должно быть написано на саркофаге.
– Согласен, – сказал Хаэмуас. – А у нее, у царевны, имя просто удивительное – Агура. Очень необычное. А скажи, Гори, можем ли мы определить время этого захоронения?
Гори рассмеялся. Его смех эхом раскатился под каменными сводами, а статуи, казалось, поморщились при этих резких звуках. Кто-то из слуг даже вскрикнул от страха, а Хаэмуас, мгновенно позабыв свою недавнюю задумчивость, чуть не бросился к сыну, чтобы закрыть ему рот рукой.
– Почему ты меня спрашиваешь? – усмехнулся Гори. – Я всего лишь твой жалкий помощник, о мудрейший. Полагаю, что точную дату установить практически невозможно. Мебель самая простая, скромная, относится, вероятно, к эпохе Великих пирамид, а общее убранство наводит на мысль о тех временах, когда отдавали дань богатству украшений, – это времена правления моего прадеда Сети. Возможно, мы узнаем кое-что еще, когда посмотрим на гробы.
Хаэмуасу не хотелось идти в следующий зал. Не хотелось этого и слугам. Они стояли, сбившись в тесную кучку.
– У статуи принца в руке какой-то свиток, – сказал Хаэмуас, обращаясь к Гори. – На вид можно сказать, что это – символ власти фараона. Само по себе это очень странно и могло бы посчитаться святотатством, ведь только правителей разрешалось изображать с атрибутами земной власти.
Гори в ответ лишь кивнул и сделал знак слугам проследовать в погребальный зал. Они дружно отпрянули, глядя на него широко раскрытыми глазами. В неверном свете факелов было заметно, как они бледны. Хаэмуас подошел к ним, подумав на ходу, что у него, должно быть, на лице написан точно такой же испуг и нервное напряжение.
– Все в порядке, – сказал он мягко. – Разве я не самый могущественный чародей во всем Египте? И разве я не сильнее тех, что уже умерли? Дайте факел. – Он вырвал факел у охваченного дрожью слуги и, собрав всю силу воли, сделал следующий шаг. Он оказался в погребальном зале.
Хаэмуас чуть не выронил факел. Он сделал над собой неимоверное усилие, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Прямо перед ним, освещаемый огненным светом, огромный, стоял сам Тот, его исполненные мудрости птичьи глаза переливались пламенем, а острый изогнутый клюв ибиса был, казалось, направлен прямо на Хэмуаса. В правой руке он держал писчее перо, а в левой – дощечку писца. От статуи размером в человеческий рост исходило некое живое сияние, и Хаэмуас, немного успокоившись и придя в себя, заметил, что вся она покрыта пластинами из чистого золота.
