движение привыкшего к опасности человека.
Вновь развернувшись ко мне, он понял, что я заметила, и лицо его помрачнело.
— Давайте найдём место поспокойнее.
Выйдя во двор, я первым делом направилась к конюху, чтобы дать ему моменту и попросить присмотреть за лошадью, пока я не вернусь.
Вильгельм терпеливо ждал, как будто давал мне передумать и отказаться от идеи уединяться с ним, но выбора у меня в самом деле не было.
Конечно же, можно было продолжать надеяться только на Бруно, но когда он спросил, осталось ли что-то, не предназначенное для моих ушей и глаз…
Даже зная всю правду, он мог утаить её просто из сочувствия ко мне, а это мне было не нужно.
Монтейн вёл меня в небольшую и по счастью пустынную яблоневую аллею, — достаточно далеко от лишних ушей, но и приятно близко к людям, которых я при необходимости смогла бы позвать на помощь.
— Не в вашем положении путешествовать верхом, герцогиня.
— Моё нынешнее положение — не ваша печаль.
Я спохватилась, слишком поздно поняв, как говорю с человеком, которого мне следовало вежливо просить, но как ни странно, Вильгельм не разозлился и не обиделся. Только невесело засмеялся и покачал головой:
— К счастью, да. Но, насколько я мог понять, вы не останетесь наедине с этим, и меня это радует.
В тени стояли две широкие скамьи, и когда он жестом предложил мне сесть, я воспользовалась этой возможностью с облегчением. Получалось, что тревоги и потрясения последних дней не прошли даром, потому что голова раздражающе покруживалась.
— По всей видимости, о причине моей нелюбви к герцогу Удо вас уже просветили?
Он оставался невозмутим, а мне вдруг захотелось отвести глаза.
— Я хотела бы сказать, что мне бесконечно жаль, но не имею на это права.
— Значит предлагать мне денег вы тоже не планируете?
— А вы приняли бы их от меня?
До сих пор разглядывавший траву под своими ногами Вильгельм поднял голову, встречаясь со мной взглядом.
— Вы умны и храбры до безрассудности. Позвольте мне спросить, почему вы не ужились с ним?
Вопрос поставил меня в тупик так неожиданно и искренне, что какое-то время я просто смотрела на него, а потом покачала головой.
— Мы слишком разные.
— Он причинял вам боль.
Барон не спрашивал, а утверждал, и я покачала головой снова, но уже с некоторой досадой.
— Я не могу сказать, что было так.
— Вы не любили его, вы хотели сбежать от него, но продолжаете его защищать…
Теперь в голосе Вильгельма промелькнула вопросительная интонация, но меня она уже не занимала.
— Откуда вы это знаете?
— Герцог сам мне сказал.
Он умолк, давая понять, что пришла моя очередь спрашивать, а я продолжала молчать и смотреть на него.
Я просто не могла найти правильных слов и интонаций, чтобы озвучить то, что меня интересовало, и барон проявил благородство еще раз.
— Я вызвал вашего мужа. Он согласился на эту встречу, хотя и понимал, что она не будет дружеской.
Об этом же говорил Бруно, и я не сдержалась от короткого облегченного вздоха. Он не солгал.
Как, очевидно, не лукавил и в том, что Удо не собирался играть по правилам.
Словно подслушав мои мысли, Вильгельм уставился на качнувшуюся на ветру ветку над моей головой.
— Вы, должно быть, знаете, я долго учился, герцогиня. Ходил слугой за одним колдуном три года, прежде чем он счёл, что я готов получить то, о чем просил его.
— А о чем вы его просили?
Вильгельм не сгорбился, но плечи его поникли, когда он заговорил, а я смотрела на него и не могла отвернуться, потому что всю его боль в эту минуту чувствовала как свою.
Он, вероятно, услышал это в моём голосе, потому что вскинул яркий, полный страсти взгляд и выпрямил спину.
— Об одном проклятии. Одном единственном. Но он, к чести его, подарил мне гораздо больше. Теперь я способен видеть то, что не было доступно мне раньше.
Он остановился, чтобы перевести дыхание, и я в полной мере осознала, до какой степени непросто ему даётся этот разговор.
— Я много и старательно учился, но понимал, что с герцогом Керном мне не справиться. Поэтому я приехал на место встречи намного раньше. Когда появился ваш муж, я напал на него со спины, исподтишка. Возможно, вы сочтете это подлостью, но это было единственным способом сделать с ним то, что я сделать мечтал.
Даже когда он говорил об Удо, в его голосе не было ненависти, как будто она закончилась в тот момент, когда свершилась его месть.
Признавшись в том, что сам считал бесчестным, Вильгельм умолк, но продолжал смотреть на меня.
Он больше не собирался давать мне поблажек, и о том, что волновало меня больше всего, я должна была спросить сама.
Это было справедливо, но так чудовищно страшно, что я задержала дыхание, прежде чем задать самый главный для меня вопрос:
— Что вы с ним сделали?
Глава 13
Обратная дорога растянулась для меня в вечность. Замок уже маячил впереди, и можно было пришпорить коня, но я продолжала плестись вдоль обочины в надежде унять бушевавшую внутри бурю до того, как достигну ворот.
До определённой степени мне это даже удалось, потому что конюх не посмотрел на меня странно, а две молоденькие служанки, встретившиеся в галерее, не шарахнулись испуганно в сторону.
Разговор с Вильгельмом занял больше времени, чем я предполагала, но прошёл легче, чем я смела надеяться.
Он мог взять своё, унизив меня походя, заставить умолять о столь нужном мне ответе. В конце концов, просто отказать в каких бы то ни было объяснениях.
На деле же мы просидели на скамейке в яблоневой аллее почти два часа. Конечно же, это не сделало нас друзьями, но в каком-то смысле помогло обоим примириться с тем, что исправить мы уже не могли.
Барон держался очень обходительно, беседуя со мной и правда как с приятной знакомой, а не как с супругой кровного врага, но его общество взволновало меня, слишком сильно.
Я никогда не была особенно чувствительной и склонной падать в обмороки даже при виде крови, но сейчас слабость была такой, что хотелось только уснуть и никого и ничего не видеть.
Точно зная, что Удо жив и физически здоров, я могла себе позволить сделать это без зазрения совести.
О том, как стану объясняться с Бруно, когда он вернётся, я решила подумать после, когда приду в себя.
Медленно и наконец спокойно засыпая,
