хранят боги ее светлое имя!), а потому ей надлежит жить во дворце со своею семьей, учиться наукам, необходимым юной деве царского рода, блюсти закон и чистоту, а по исполнении семнадцати лет посвятить себя служению тому богу и в том храме, который она сама для себя выберет.
Фиорт смотрел на Литу во все глаза. Он даже не сразу взял в руки указ, который протягивал ему советник Таир, и только когда тот кашлянул, спохватился, прижал ладонь к груди и принял свиток.
– Оставляю вас с сестрой, ралу, – сказал советник Таир и тоже прижал руку к груди. А потом чуть наклонил голову – сначала в сторону царевича, потом в сторону Литы – и вышел.
Они стояли напротив друг друга, юный царевич Фиорт смотрел на Литу взглядом, который она не могла понять.
– Значит, вот ты какая… – сказал он наконец.
– Какая?
Он помолчал, обошел вокруг нее, разглядывая. Потом сказал задумчиво:
– Знаешь, я всегда во всем винил Первый совет. Хоть отец и говорил, что на все воля богов, что это Айрус забрала маму, но я-то понимал еще тогда, еще мальчишкой понимал, что если бы Первый совет не отправил ее из дворца рожать тебя на корабле, то она была бы сейчас со мной, была бы жива.
Лита прикусила губу. Молчать. Ни слова. Никто, ни один человек. Даже Фиорт. От этого и только от этого – от ее молчания – зависит, выживут ли в этой схватке мама и малышка Кассиона.
– Но как это странно, что Айрус забрала ее, а тебя оставила, правда?
– Да. На все воля богов.
– На все воля богов… – эхом откликнулся Фиорт.
«Он возненавидит меня теперь. Будет думать, что это из-за меня мама погибла. «Зачем она вообще родилась?» – вот что он думает сейчас, конечно». Вдруг Фиорт взял ее за руки и сказал:
– Ты на нее похожа. Ну… такой я ее помню. Хочешь, я расскажу тебе о ней? Ведь ты ее даже не видела.
И они сели у окна и, глядя на закатное солнце над городом, долго разговаривали. О маме, которую Лита знала гораздо лучше, чем Фиорт. Его детская память сохранила лишь краткие вспышки, яркие, как солнце, и такие же обманчивые.
Лита любовалась братом, очень похожим на отца. Она вспомнила вдруг, как они столкнулись в доме Алоики, когда Лита впервые пришла в город. Еще тогда этот красивый темноглазый человек показался ей смутно знакомым, да и он сам удивленно смотрел ей вслед. Они почувствовали друг друга. Узнали.
И вот теперь они живут под одной крышей, вместе завтракают. Правда, отец с братом сидят на одной стороне длинного стола, а она – на другой. Так полагается.
Потом Фиорт идет на занятия к своим учителям, а Лита – к своим. Ее учили нехитрым премудростям: придворный этикет, закон, география, риторика, танцы, игра на флейте. Все ее учителя были женщинами, а у Фиорта – мужчинами. У брата уроков было гораздо больше. Лита успевала закончить свои и пробраться в его учебную комнату, чтобы послушать о стратегии боя, об истории Альтиды, о науке врачевания и дипломатии. Учителя не прогоняли ее, а Фиорт был рад компании.
Он оказался прекрасным братом – братом, о котором можно было только мечтать, внимательным и дружелюбным. Конечно, у него было много своих – взрослых – дел, но он любил поболтать с ней. Часто они стояли на балконе, смотрели на город, и Фиорт рассказывал ей какие-нибудь истории о путешественниках и дальних странах. Он мечтал переплыть море на большом корабле.
– Если мне, конечно, позволят, – сказал он однажды.
– Кто же может тебе запретить? – удивилась тогда Лита. – Ты же царевич!
– Вот поэтому и могут. Я должен быть здесь, я должен править, – он скривил губы, будто не слышал слова отвратительнее.
– Ты не хочешь быть царем?
– Надеюсь, отец будет жить долго, очень долго, а я как можно дольше останусь свободным. Флон! – окликнул он.
Флон проходила мимо и, услышав царевича, вспыхнула.
– Иди к нам! – позвал он ее. – Смотри, как красив город в сумерках.
Лите очень нравилось, что Фиорт держит себя вот так просто со всеми слугами, а особенно с Флон, но видела, что отец и остальные не очень-то этим довольны. Будто слуги не люди! Но были правила. Правила, которые ей вдалбливала наставница Карисас каждое утро и которые «позволят ей с честью нести гордое имя рода Аскера». Лита вздохнула. Она хотела снять неудобные сандалии и побегать босиком. Но теперь это строго запрещено. Бегать, отвлекать отца разговорами, болтать во время трапез, прилюдно обнимать его или брата, гулять по городу одной – тоже. Поэтому она до сих пор не смогла сходить к Алоике поискать свою флейту. «А ведь скоро у нее родится ребенок», – подумала Лита, рассеянно глядя, как Фиорт что-то рассказывает Флон, играя ее пальцами, а та, бедная, не знает, куда себя деть от смущения. Лита заметила, что Флон старается всегда встать так, чтобы Фиорту не была видна ее скула с буквой «В». Она улыбнулась и подставила лицо теплому ветру.
Один раз в пять дней отец водил Литу на прогулку по городу. В этот час, перед закатом, они были совсем одни, даже Фиорта не брали, и могли поговорить обо всем на свете, в первую очередь о маме. Когда за Литой пришли стражи Первого совета, мама с Кассионой успели убежать и спрятаться в лесу. Там они просидели до глубокой ночи, боясь вернуться. Наконец Харза с Ойрой отыскали их и привели домой. Вальтанас же сразу, как уехали стражники, побежал в город – предупредить Эрисоруса.
– Непросто было принять решение, что делать в первую очередь, – рассказывал отец. – Но я понимал, что не могу вот так заявиться в Первый совет и потребовать отпустить тебя, я бы навлек беду и на Вальтанаса с Дилантой, и на всех нас. Тогда я оседлал коня и поехал в лесной дом – спасать маму и Кассиону.
– И что ты сделал?
– Увез их в храм Всех богов. Он очень далеко отсюда, в горах. Его главная жрица…
– Твоя сестра? Ярсун рассказывал мне.
Отец недовольно сдвинул брови, но врать не стал:
– Да, она моя сестра. Мама будет там в безопасности. Нельзя, чтобы ее увидели, каждый взрослый человек в городе может ее узнать.
– Хорошо, что ты их спрятал, – сказала Лита и вздохнула.
Она любила город, и ей нравилось жить в роскошном дворце, есть вкусную еду с серебряной посуды, нравилось учиться и видеть отца каждый день, нравилось разговаривать с Фиортом, но она так соскучилась по маме и сестренке! Отец
