и заключалась ирония. Ланкастер и Йорк правят бок о бок, но для Йорков эта власть лишь символическая. Настоящей властью обладал Ланкастер в лице Генриха Тюдора.
Боль в груди усиливалась.
— Я хотела бы видеть своих дочерей, — сказала она.
Первой пришла Сесилия. Она опустилась на колени у кровати, встревоженная тем, каким бледным и осунувшимся стало прекрасное лицо.
— Дорогая матушка, — сказала она, — ты должна поправиться.
— Чувствую, мне уже не поправиться, дитя мое, — ответила Елизавета. — Это конец. Не смотри так печально. Всем нам когда-то приходится уходить, а я прожила хорошую жизнь. Где Королева?
— Она удалилась в родильные покои. Её срок совсем близок.
— Она исполняет свой долг перед Тюдором. Я слышала, юный Генрих процветает.
— Да, воистину. Он и Маргарита — прекрасные здоровые дети. Хотела бы я сказать то же самое об Артуре.
— Я никогда не верила в пользу этих наглухо закрытых комнат, но графиня настояла.
— Маргарита и Генрих родились в тех же условиях, — мягко напомнила ей Сесилия. — Дорогая матушка, не стоит ли тебе отдохнуть?
— Впереди меня ждет долгий отдых. Сесилия, я рада, что ты обеспечена. Лорд Уэллс — хороший муж?
— Лучший из мужей.
— Тогда тебе повезло. И ты, полагаю, ни в чем не нуждаешься. Он очень богат.
— Нам очень удобно и мы счастливы, матушка.
— Жаль, что остальные не были чуть старше, чтобы я могла увидеть их устроенными.
— Елизавета позаботится о них.
— Она должна, когда я больше не смогу этого делать. Мне почти нечего оставить, Сесилия. Ты застала меня в крайней нищете. Я становилась всё беднее и беднее.
— Но разве отец не обеспечил тебя всем необходимым?
— Когда Йорк проиграл Ланкастеру... я лишилась многого из того, что он мне оставил. Личное имущество твоего отца в руках твоей бабки. Сесилия Йоркская — одна из самых алчных старух, о каких я когда-либо слышала.
— Не думай сейчас о деньгах, дорогая матушка. Побереги голос.
Вдовствующая королева улыбнулась и кивнула.
— Сядь у моей кровати, дитя моё, — сказала она. — Возьми меня за руку. Я нежно любила всех вас... гораздо сильнее, чем выказывала это.
— Мы были так счастливы в детстве, дорогая матушка. Вы с отцом были для нас словно бог и богиня. Мы считали вас совершенством.
— Мы не были совершенны, дитя мое, но, что бы ни говорили, мы были любящими родителями.
Следом прибыла семнадцатилетняя Анна с сестрами Екатериной и Бриджит, самой младшей, приехавшей из своего монастыря в Дартфорде, чтобы быть у постели матери. Анна тревожила Вдовствующую королеву, ибо ей исполнилось семнадцать — возраст для замужества. Кто позаботится о ней теперь? Это должна сделать королева Елизавета. Екатерине было одиннадцать; у неё еще было время. Лишь будущее Бриджит было обеспечено, ибо она готовилась принять постриг.
Елизавета смотрела на них затуманенным взором. Её любимые дети. Неужели всего одиннадцать лет назад Эдуард был жив, и они радовались рождению этой дочери?
Она протянула к ним руки. Младшие девочки смотрели на неё с испугом и смятением. «Они никогда прежде не видели её такой, бедняжки, — подумала Сесилия. — Она выглядит такой больной. Кажется, это и вправду конец».
— Благословляю вас, дорогие дочери, — сказала Вдовствующая королева. — Думаю, меня не станет ещё до Троицы.
— Куда ты отправишься? — спросила Екатерина.
— Надеюсь, на Небеса, милое дитя.
Маленькие девочки заплакали, а Бриджит опустилась на колени у кровати и начала молиться, как видела это у монахинь.
— Прощайте, мои дорогие. Запомните: ничьи родители не любили своих детей сильнее, чем Король и я любили вас. На нашу долю выпали печальные события, но мы должны стойко их переносить... Ваша сестра, Королева, позаботится о вас.
Екатерина сказала:
— Дорогая матушка, думаю, мне стоит послать за священником.
На следующий день Елизавета Вудвилл скончалась.
***
Было Троицыно воскресенье, когда тело Вдовствующей королевы повезли по реке в Виндзор.
Похороны были очень скромными. Гроб встретил лишь священник колледжа, и некоторые йоркисты, пришедшие проводить в последний путь королеву великого Эдуарда, шептались меж собой, что такой катафалк впору лишь простолюдинам.
Так король Генрих чтит дом Йорков? К чему все эти разговоры о сплетении роз — объединении белой и алой, — если королеву-йоркистку хоронят не пышнее, чем самого простого купца?
В следующий вторник в Виндзор прибыли дочери Елизаветы Вудвилл — Екатерина, Анна и Бриджит. Сесилия в то время нездоровилась, но вместо неё приехал её муж, лорд Уэллс.
Само погребение провели с наименьшими затратами. Даже певчим, нанятым для исполнения заупокойных песнопений, не предоставили траурных одежд, и они явились в своем рабочем платье. Это было неслыханно для королевской особы — тем более для королевы.
Ропот стоял великий. «Королеве следовало бы обеспечить матери достойный траур, — говорили многие. — У Королевы нет власти, а Король — скряга».
Но, по крайней мере, её похоронили там, где она и желала быть — в Часовне Святого Георгия, рядом с мужем, королем Эдуардом IV.
***
Генрих испытал облегчение. Теща всегда вызывала у него беспокойство. Он никогда не доверял ей, и его подозрительный ум рисовал картины, где она становилась центром интриги с целью свергнуть его с престола. Вражда между Елизаветой Вудвилл и графиней Ричмонд была чем-то большим, чем женская перебранка. Графиня видела в этой женщине опасность, ибо её собственная жизнь, как и жизнь её сына, приучила её ждать беды.
Но теперь Елизавета Вудвилл была мертва; Королева разрешилась от бремени еще одним ребенком — девочкой, Елизаветой, на сей раз такой же хрупкой, как Артур. Король был благодарен за крепких Генриха и Маргариту, доказывающих, что они способны производить на свет здоровое потомство. Четверо — хорошее число, а Королева еще молода, и её некоторая слабость, похоже, не сказывалась на способности к деторождению.
Ему также казалось, что на континенте его начинают воспринимать как внушительную фигуру в мировой политике. Король Франции только что выказал ему здравое уважение; и Генрих был в восторге, поскольку это избавляло его от необходимости воевать.
Он был втянут в соглашение с Императором Священной Римской империи Максимилианом, а также с Изабеллой и Фердинандом. Он особенно жаждал дружбы испанских монархов, ибо видел в союзе с ними оплот против извечного врага, французов, и всё ещё надеялся на брак между их дочерью Екатериной и своим Артуром. Он ненавидел войну, считая её бессмысленной и дорогостоящей,
