меня и с которыми я никогда бы не подумала, что у меня могут быть какие-либо отношения, кроме деловых, стали очень дружелюбными. Они хотели узнать об истории Сибири и системе татуировок, и это создало мост между нами, связь, основанная исключительно на любопытстве к другой культуре, без какого-либо низменного интереса, связанного с уголовными делами.
В те дни я рассказал им много историй, которые слышал в детстве от своего дедушки и от других стариков. Многие из моих сокамерников были простыми людьми, которых отправили в тюрьму за обычные преступления — людьми без какой-либо криминальной философии в основе. Один из них, рослый молодой человек по имени Шура, отбывал пятилетний срок за убийство кого-то при невыясненных обстоятельствах. Ему не нравилось говорить об этом, но было ясно, что ревность имела к этому какое — то отношение — это была история любви и предательства.
Шура был сильным человеком, и как таковой он был востребован несколькими преступными группировками — в тюрьме власти каст или семей всегда пытаются заключить союзы с сильными и умными людьми, чтобы они могли доминировать над другими. Но он держался особняком, не принимал ничью сторону и жил своей печальной жизнью отшельника. Время от времени кто-нибудь из членов сибирской семьи приглашал его выпить чаю или чифиря, и он охотно приходил, потому что, по его словам, мы были единственными, кто не приглашал его сыграть в карты, чтобы обмануть его, а затем использовать в качестве наемного убийцы. Он говорил очень мало; обычно он слушал, как другие читают свои письма из дома, и иногда, когда кто-нибудь пел, он тоже пел.
После истории с татуировкой Фога и моей внезапной известностью он стал проводить больше времени с сибиряками; почти каждый вечер он приходил к нашим койкам и спрашивал, может ли он остаться с нами на некоторое время. Однажды он приехал с фотографией, которую показывал всем. Это была старая фотография пожилого мужчины с длинной бородой, держащего винтовку. На нем был типичный сибирский охотничий пояс, с которого свисали нож и сумка с талисманами на удачу. На обратной стороне фотографии была записка:
«Брат Федот, затерянный в Сибири, добрая и щедрая душа, вечный мечтатель и великий верующий»,
и дата:
«1922».
«Это мой дедушка; он был сибиряком… Могу ли я быть частью сибирской семьи, поскольку мой дедушка был одним из вас?» Он казался очень серьезным, и его вопрос был полностью лишен тщеславия или любого другого негативного чувства. Это была искренняя просьба о помощи. Казалось, Шура, должно быть, устал жить сам по себе.
Мы сказали ему, что изучим фотографию и зададим несколько вопросов дома, чтобы узнать, помнит ли его кто-нибудь из стариков.
Мы никуда не отправляли фотографию и никого не спрашивали; в те годы жизни в Сибири были поглощены великим водоворотом человеческой истории. Мы решили немного подождать, а затем принять великана Шуру в нашу семью — в конце концов, он был тихим, он уже отсидел два года, не создавая никаких проблем, и мы не видели никаких причин мешать человеку наслаждаться компанией и братством, если он этого заслуживал.
Неделю спустя мы сказали ему, что он может войти в семью при условии, что он пообещает уважать наши правила и законы, и мы вернули ему фотографию, сказав, что, к сожалению, никто не узнал его дедушку. Он некоторое время думал об этом, а затем признался дрожащим голосом, что фотография на самом деле не его — он получил ее от своей сестры, которая работала в каком-то историческом архиве в университете. Он извинился перед нами за то, что обманул нас; он сказал, что мы действительно нравимся ему как люди, и именно поэтому он так стремился войти в нашу семью. Мне стало жаль его. Я понял, что помимо простоты, у него была добрая душа, и в нем не было ничего плохого. В тюрьме такие люди, как он, обычно умирали через несколько месяцев; самых удачливых использовал в качестве марионеток один из более опытных преступников.
Мы сжалились над ним.
«Шура стал одним из нас», — объявили мы в тот же вечер, и все в камере были очень удивлены.
Мы позволили ему жить с нами, в семье, хотя он и не был настоящим сибиряком, простив его, потому что он признал свою ошибку.
Он быстро усвоил наши правила; я объяснил ему все, как ребенку, и он открыл для себя их, как это делают дети, не скрывая своего удивления.
Когда пришло время моего освобождения, он нежно попрощался со мной и сказал, что если бы не история с татуировкой, он никогда бы не решил присоединиться к сибирякам и никогда бы не узнал о наших правилах, которые он считал справедливыми.
«Возможно, моя скромная профессия спасла ему жизнь», — подумал я. «Не будь семьи в тюрьме, он бы погиб в какой-нибудь драке».
Для меня татуировка была очень серьезным делом. Для многих моих юных друзей это была игра — им достаточно было увидеть несколько каракулей на своей коже, и они были довольны. Другие отнеслись к этому чуть более серьезно, но не очень.
Беседы на эту тему могли бы проходить примерно так:
«У моего отца есть большая сова с черепом в когтях…»
«Сова означает грабителя, уверяю вас…»
«А что означает череп?»
«Это зависит».
«Я знаю. Сова с черепом означает грабителя и убийцу, клянусь, это так!»
«Не говори ерунды! Грабитель и убийца — это тигриная морда с дубовыми листьями — у моего дяди такая есть!»
Короче говоря, все выдвигали теории наугад.
Для меня, однако, это было совсем другое дело, сложный бизнес. Мне нравились предметы, на которых оставался след руки, их создавшей. Поэтому я попросил своего отца, своих дядей и их друзей рассказать мне о татуировщиках, которых они знали. Я изучал их татуировки, пытаясь понять, какие техники они использовали для создания различных эффектов. Затем я бы поговорил о них с моим учителем, дедушкой Лешей, который помог мне лучше понять чужие техники и научил меня адаптировать их к моему собственному способу видения предметов, рисовать их и наносить татуировки на кожу.
Он был доволен, потому что увидел, что меня интересуют предметы не только из-за их связи с криминальной традицией, но и из-за их художественных качеств.
Еще на подготовительном этапе рисования я начал задаваться вопросом и спрашивать его, почему каждую татуировку нельзя понимать исключительно как произведение искусства, независимо от ее размера. Мой учитель обычно отвечал, что
