толстых металлических листов, а только стандартные железные решетки. Оттуда люди, которых называли «ракетчиками», запускали письма одно за другим через стену. Преступное сообщество платило им за это, и у них не было другой задачи в тюрьме; они каждый день практиковались в своих навыках, бросая обрывки ткани через стену.
Чтобы запустить маляву, сначала нужно было изготовить «ракету» — маленькую бумажную трубочку с длинным мягким хвостиком, обычно из бумажных носовых платков (которые очень трудно достать в тюрьме). Эта трубка загибалась с одной стороны, образуя нечто вроде крючка, который прикреплялся к одному концу резинки; затем вы зажимали ее между пальцами и тянули. Тем временем другой человек поджег мягкий бумажный хвостик, и когда он загорелся, маленькая трубочка вылетела.
Горящий хвост позволил нам найти письмо, когда оно упало на землю. Нужно было бежать как можно быстрее, чтобы потушить огонь и не дать маленькой трубочке с драгоценным письмом внутри сгореть. Нас почти всегда было не менее десяти человек, и за полчаса нам удавалось собрать более сотни писем. Возвращаясь домой, мы раздавали их семьям и друзьям заключенных. Нам заплатили за эту работу.
У каждого преступного сообщества был свой особый день, в который раз в месяц отправлялись письма. В некоторых случаях, если поступало очень срочное письмо, преступники обычно помогали друг другу, даже если они принадлежали к разным сообществам. Так что иногда письма членов других сообществ заканчивались письмами наших собственных преступников, но мы все равно доставляли их адресату. Или, скорее, правилом было то, что человек, который доставил это, должен быть тем, кто поднял это с земли, что служило для предотвращения ссор между нами.
В подобных случаях нам не платили, но обычно нам что-то давали. Мы относили письма в дом Хранителя района, и один из его помощников брал их и клал в сейф: позже люди приходили к нему и произносили слово или цифру в коде, и он, если находил письмо, помеченное тем же кодом, передавал его адресату. Эта услуга не оплачивалась, но была одной из обязанностей Опекуна; если возникали какие-либо проблемы с почтой, если исчезало письмо или никто из нас не ходил за ним под тюрьму, Опекун мог быть сурово наказан, даже убит.
Росписка, или «подпись», была разновидностью письма, которое распространялось как внутри тюрьмы, так и за ее пределами. Это может быть своего рода безопасное поведение, предоставляемое властями, которые гарантируют преступнику спокойное пребывание и братский прием в местах, где он никого не знает, например, в тюрьмах, удаленных от его региона, или в городах, куда он ездил в командировки. Как я уже упоминал, подпись была вытатуирована прямо на коже.
В других случаях росписка использовалась для распространения важной информации, например, о предстоящей встрече криминальных авторитетов, или для отправки открыто и без какого-либо риска заказа, адресованного нескольким людям. Благодаря кодированному языку, даже если подпись попадала в руки полиции, это не имело значения.
Я доставлял письма такого рода пару раз: они были нормальными и всегда открытыми. Власти никогда не запечатывают свои письма, не только потому, что они зашифрованы, но особенно потому, что содержание не должно бросать на них никакой тени; обычно это преследует демонстративную цель — продемонстрировать силу законов и распространить своего рода криминальную харизму.
Однажды я доставил подпись с приказом, исходящим из тюрем Сибири и адресованным тюрьмам Украины. В нем украинским преступникам предписывалось соблюдать определенные правила в тюрьме; например, гомосексуальные акты были запрещены, равно как и наказание отдельных заключенных физическим унижением или сексуальным насилием. В конце этого письма стояли подписи тридцати шести сибирских властей. Подпись, попавшая в мои руки, была одной из многих копий документа, который предназначался для воспроизведения и распространения среди всех преступников, находящихся в тюрьме или на свободе по всему СССР.
Другая форма общения, называемая «вброс», возникла путем передачи определенных предметов. В данном случае предмет, имевший особое значение в преступном сообществе, передавался любому посыльному, даже ребенку. Задачей посыльного было доставить письмо адресату, сказав, кто его отправил; ответа ждать не было необходимости.
Сломанный нож означал смерть какого-то члена банды или кого-то из ваших близких и был очень плохим знаком. Яблоко, разрезанное пополам, было приглашением разделить добычу. Кусочек сухого хлеба, завернутый в матерчатый носовой платок, был точным предупреждением: «Осторожно, полиция поблизости, произошло важное событие в том деле, в котором вы замешаны». Нож, завернутый в носовой платок, был призывом к действию для наемного убийства. Кусок веревки с завязанным посередине узлом означал: «Я не несу ответственности за то, что ты знаешь». Кусочек земли в носовом платке означал: «Я обещаю, что сохраню секрет.»
Были более простые значения и более сложные, «хорошие», предназначенные, например, для защиты, и «плохие» — оскорбления или угрозы смерти.
Если возникало подозрение, что у человека были связи, ставящие под угрозу его преступное достоинство — скажем, отношения с полицией или с другими преступными сообществами (без его собственного разрешения), — он получал маленький крестик с гвоздем или, в крайних случаях, дохлую крысу, иногда с монетой или банкнотой во рту, недвусмысленное обещание самого сурового возможного наказания. Это был «неудачный бросок», наихудший, и он означал верную смерть.
С другой стороны, если бы вы хотели пригласить друга на вечеринку, повеселиться, выпить и получить удовольствие, вы бы послали ему пустой стакан. Это был «хороший бросок».
Я часто передавал сообщения такого рода, никогда никаких плохих. В основном это были административные сообщения, приглашения или обещания.
Другой нашей обязанностью было организовать себя достойным образом, чтобы продвигать славное имя нашего округа: проще говоря, мы должны были уметь сеять хаос среди мальчиков из других районов.
Это должно было быть сделано правильным образом, потому что наша традиция требует, чтобы у насилия всегда была причина, даже если конечный результат один и тот же, поскольку разбитая голова — это все равно разбитая голова.
Мы работали со старшими — старыми преступниками, вышедшими на пенсию и живущими благодаря поддержке молодых. Подобно эксцентричным пенсионерам, они заботились о нас, молодежи, и нашей криминальной идентичности.
В округе их было много, и все они принадлежали к касте сибирских урков: они подчинялись старому закону, который презирался другими преступными сообществами, потому что он обязывал вести скромную и достойную жизнь, полную жертв, где почетное место отводилось таким идеалам, как мораль и религиозные чувства, уважение к природе и к простым людям, рабочим и всем тем, кого использовало или эксплуатирует правительство и класс богатых.
Наше слово для обозначения богатых было упыри, старинный сибирский термин, обозначающий существ из языческой мифологии, которые живут в
