Но самое главное из всех этих воспоминаний, неприятных самих по себе, было то, что Володя отчетливо помнил чувство страха, испытанного той ночью. Внешне поступок, совершенный им, выглядел даже геройским — Иринка напрямик заявила потом Володе, что он герой и даже поцеловала в щеку. Но сам мальчик был собою недоволен. Он-то прекрасно помнил свое ощущение сильного страха, а поэтому героем считать себя никак не мог. Вот если бы он сделал то же самое, что сделал, и притом не испытал бы страха, то вполне бы мог рассчитывать на уважение со стороны самого себя. Теперь же весь его подвиг казался Володе каким-то фальшивым, ненастоящим, совершенным не смелостью, а одним лишь страхом, как бы с перепугу.
Вот поэтому и не был весел в поезде Володя, хотя вокруг него ребята просто с ума сходили от удовольствия, вызванного интересным путешествием, и даже редкие окрики занятых политикой воспитателей не могли утихомирить их. Включили портативный магнитофон, какая-то девочка показывала в проходе между сиденьями новый вариант рок-н-ролла, в другом конце вагона тренькала гитара, и парень пел под ее аккомпанемент, тужась в стремлении повторить голос Высоцкого.
А за окном проплывали пейзажи Карелии. Розоватые стволы сосен, казалось, росли прямо из камня, серого, дикого, принесенного сюда неведомо кем, брошенного здесь в беспорядке, внавал. У Володи, смотревшего на эти сосны и камни, на душе становилось все тоскливей, и даже Иринка, всплывавшая подчас в памяти, совсем не утешала, не разгоняла мрачных туч, собравшихся на небосклоне Володиного настроения.
***
Лагерь, в который был определен Володя родителями, назывался «Зеркальный». Маме кто-то по очень большому знакомству предложил путевку в «Зеркальный», и она соблазнилась Карелией, огромным озером, близ которого тот лагерь находился, здоровым сосновым духом и, главное, тем, что Володя будет под присмотром.
Дизель, затормозив у платформы, находившейся буквально у кромки леса, высадил орущую толпу ребят, нагруженных рюкзаками и чемоданами, и двинулся, дребезжа, вперед.
— Восьмой отряд! Не расходиться! Все идут ко мне! — заорал воспитатель Володиного отряда, мужчина в широкополой ковбойской шляпе и с усами, опущенными до низа подбородка, сразу не понравившийся Володе своими унтер-офицерскими приемами.
«Этот жизни не даст, — с ненавистью глядя на усатое лицо воспитателя, подумал Володя. — Затаскает по запланированным мероприятиям. Сразу видно, Пришибеев, а еще ковбоем вырядился. Эх, занесло же меня сюда...»
Отряд за отрядом (если толпу орущих и смеющихся ребят можно так назвать) пошли по лесной дороге, и Володя не замечал ни гомона птиц, ни дурманящего аромата сосен, ни изумрудного бархата мха. Вскоре между розовых стволов выглянули островерхие крыши каких-то строений, а потом и несколько щитов с изображением аляповато намалеванных пионеров убедили Володю в том, что они подходят к месту «лишения свободы».
Мальчиков восьмого отряда разместили в домике под высокой островерхой крышей, который кем-то был назван «финским», но Володя не нашел в его облике ничего финского — обыкновенный летний дом. Ребята кинулись занимать лучшие места в палате (у окон или по углам), прямо от дверей бросали на кровати рюкзаки, два мальчика сцепились было из-за спорного места, но в палате появился ковбой-воспитатель, которого звали Петр Ильич (еще в поезде к нему прилипло прозвище Чайковский, метко пущенное каким-то острословом из ребят), и спор был решен строгим окриком.
А Володя койку занимать не спешил, и ему досталось место у самой двери. Один мальчик даже пожалел его:
— Да, не повезло! Будешь у Чайковского на виду. — И добавил, как бы в утешение: — Ну, ничего, зато в сортир близко бегать.
И Володя словно в знак благодарности за сочувствие подтвердил:
— Да, верно. Удобно очень.
Потом ребят и девочек отряда, поселившихся в соседнем домике, собрали вместе на скамеечках. Чайковский познакомил всех с пионервожатой, симпатичной курносой девушкой, попавшей на эту должность, как заметили некоторые ребята из опытных «лагерников», впервые. Ольга Васильевна робела и смущалась и все теребила концы своего хорошо отглаженного галстука.
А уж Петр Ильич ничуть не смущался. Командовать, похоже, было его призванием и даже страстью. Свою шляпу он сдвинул на затылок, сцепил руки за спиной и битый час излагал отряду инструкцию: поведал о распорядке дня, о грядущих мероприятиях, о том, что делать можно, а что нельзя, куда разрешается ходить, а куда нет. Запретил срывать и брать в рот какие-либо ягоды, грибы, все, что растет и на земле, и на кустах, и на деревьях. Нарушение инструкции наказывалось, по его словам, исключением из лагеря и немедленной отправкой домой, потому что-де лагерь «Зеркальный» — самый лучший в области, образцово-показательный и авторитет его не может мараться неблаговидными поступками.
Когда Чайковский, дергая своими опущенными к подбородку усами, инструктировал ребят, Володя видел, как некоторые из мальчиков, что сидели «на задах», кривлялись, передразнивая воспитателя, как бы заранее смеясь над всеми его распоряжениями. Но Володе не было смешно, речь Чайковского уверила его в том, что образцовый пионерский лагерь, в который он попал, это настоящая колония для преступников. И Володя не мог понять, чем же он так провинился перед всеми и за что его отправили туда, где все было создано для стеснения его свободы, для унижения его достоинства и даже для издевательства над ним, самостоятельным и независимым.
А потом был обед. Очень вкусный и сытный. Но зачем-то к ребятам подошел Чайковский и приказал съедать пищу всю без остатка, потому что-де в стране с продовольствием тяжело и надо беречь каждый кусок хлеба. И после этого приказа Володе почему-то расхотелось есть, и он через силу впихивал в себя гуляш, казавшийся вкусным еще минуту назад.
После обеда ребята оказались предоставленными сами себе, и Володя обрадовался, предвкушая перспективу долгожданного одиночества или, скорей, независимости, по которой он истосковался. Вначале мальчик подумал было, что сходит в библиотеку, но тут же отложил намерение — он взял из дома два романа Вальтера Скотта, и в книгах покамест не было нужды. Решил сходить записаться в кружок судомоделистов — ведь надо было хоть чем-то убивать лагерное время. Но это решение Володя тоже отменил, подумав, что будет полезным осмотреться в лагере, изучить всю территорию его, укромные уголки, где он смог бы находить пристанище, прячась и от воспитателей, и от ребят.
Лагерь располагался в лесу, но сквозь стволы сосен была видна гладь озера, и Володя поначалу направился к нему. Чтобы спуститься к воде, ему пришлось пройти мимо площадки, где на невысоком бетонном постаменте он увидел странный предмет, и долго не мог понять, чем же является он: огромная железная бочка, словно сжатая с боков, но с широким вырезом наверху. Володя, недоумевая, заглянул в этот вырез и увидел, что внутри бочки располагается сиденье.
