И ведь точно, закончили раньше, а сдали в эксплуатацию позже, потому что пришлось переделывать. Оказалось, скосили мост на полтора градуса. Не из-за того, что опоры ставились по-новому, а по недосмотру, по оплошности.
Прокопчук смерил его тогда взглядом, в котором плясали злые бесенята.
— Какой ишак надоумил тебя вмешиваться в проект?
Давлетов молчал. Тоскливо оглядывал захламленную прорабку, чудом попавший в нее мягкий стул, его стул, на котором сидел Прокопчук и пристукивал ребром ладони о стол.
— А ну, выплюнь воду!
Давлетов даже съежился от его спокойного окрика. Но не понял, переспросил:
— Какую воду?
— Я думал, ты в рот воды набрал. — И вдруг стукнул кулаком по столу так, что звякнул графин и сдвинулась с места чугунная пепельница. — Я тебя спрашиваю или нет?
— Расчеты правильные, — робко сказал Давлетов и протянул ему тетрадь.
Тот отшвырнул ее, привстал, опершись ладонями о стол, пронзительно глядя на отвернувшегося Давлетова. Потом сплюнул на пол и сказал:
— Премии лишил людей, дурак!
И Давлетов ушел к своей Райхан. Увидев его растерянным, с перекосившимся от внутренней боли лицом, она залопотала, захлопотала, закрутилась вокруг него, обволакивая жалостью, сочувствием и заботой. А он все никак не мог отмякнуть, словно внутри засела железная скоба. Только ночью, когда рассказал ей все, отошел, оттаял и сразу изнемог от слабости. А она шептала:
— Зачем это тебе, Халиула? У каждого свое место. Воробей только у курицы может зерно стащить. А коршун разве позволит?
И запела тихонько старую песню, где главным было то, что девушка любит батыра и все об этом знают: конь знает, вода знает, трава знает. Он один не знает.
— Знаю, — сказал он.
— Ты скоро отцом будешь, — шепнула она.
После ее слов горечь перемешалась с радостью. За вагонным окном хлестал дождь, а где-то далеко пасся табун, и умный конь с рыжими подпалинами на шее прикрывал своей гордой головой холку кобылицы, чутко поводя ушами при ударе грома.
Что-то свершилось в ту ночь в молодом Давлетове, он еще сам этого не ведал. Но наутро встал успокоенный, преисполненный нежности к Райхан, словно она и будущий ребенок стали ему щитом от всех житейских невзгод. Давлетов нашел Прокопчука, тот ночевал на объекте по соседству. Повинился перед ним, спокойно так сказав, что больше подобного не повторится. Тот удивленно вытаращился на него, задумался на какой-то миг, наморщив переносицу, потом махнул рукой:
— Выговорешник все равно схлопочешь. А теперь катись, подбирай свои орешки...
Вот, пожалуй, и все. Больше Давлетов с колеи не сворачивал. Куда она вела, туда и шел. Первое время еще возвращался мысленно к случившемуся, даже было иногда желание что-то сделать по-своему, что-то переиначить. Но тут же вспоминал крутой подбородок Прокопчука и его зеленоватые со злыми бесенятами глаза. Нет уж! Воробей, он и есть воробей.
В передовиках Давлетов не ходил, но и в отстающих не значился. Годы бежали, и, хоть и медленно, с отставанием, он рос по службе. Для него не было секретом мнение начальства: звезд с неба не хватает, но надежен. Надежен — тоже хорошо. Арба редко переворачивается. Реже, чем быстрый автомобиль.
Куда бы ни забрасывала его служба, Райхан с детьми тут же собиралась следом. Она уже не была диковатой и худенькой, а как-то враз, может быть даже в ту ночь, поняв, что она не слабее мужа, скорее даже по-житейски сильнее, приобрела уверенность и убеждение, что без нее Халиул пропадет. Дети выросли, свили свои гнезда, а она все кочевала за ним, стараясь на каждом новом месте из ничего сделать по-семейному уютно.
Так и текла бы речка, так и стояли бы берега, не попади в подчиненные Давлетова Савин. Что-то знакомое почудилось ему в этом мальчишке, будто видел когда-то такого же, только мельком, в суматохе забот. А когда узнал, что Савин из детдома, совсем расположился к нему, испытывая потребность уберечь от чего-то, облегчить его незримую ношу. И все вспоминал кого-то похожего. А вспомнил — завздыхал тяжело. Вышло, что это он сам, тот, что строил когда-то мост через луговую речку и скосил его на полтора градуса. Вот как она повторяется, жизнь. И тут же возвел два воздушных мосточка: один — он и Прокопчук, другой — Савин и он. Все бы могло выстроиться в жизни по-иному, не встреться тогда на его пути красивый Прокопчук. Подстрелил походя воробья и пошел своей дорогой дальше. Вот и Савин все трепыхается, размахивает крылышками. Как в тот раз, когда послал его на трассу обобщить опыт механизаторов Коротеева. А он явился и объявил, что не станет этого делать. Да еще предложил обобщить опыт отстающего Синицына.
Первым побуждением Давлетова было отчитать и выгнать его из кабинета. Но за долгую службу он привык не выходить за рамки уставных отношений, считал для себя роскошью — давать волю чувствам. Да и не в том дело. Нельзя кричать на человека, это он усвоил накрепко, после того как его обидел Прокопчук.
К тому же Давлетов и сам понимал, что Коротеев работает на износ техники. Оно, конечно, неправильно, бесперспективно. Но Коротеев давал кубы в основную насыпь, за которые спрашивали с Давлетова каждый день. Вот и получалось, что положение дел спасал злой до работы Коротеев.
А мальчишке Савину наплевать на все это. Он, видите ли, обнаружил у Синицына государственный подход. Давлетов пожалел его тогда. Попросил редактора многотиражной газеты обобщить опыт передовиков. «Коротеевцы» — так они там озаглавили газетную полоску. Давлетова даже похвалили потом за такое дело.
Но Савин, шельмец, оказался прав. Сдали через пару месяцев коротеевцы, выдохлись с техникой. Правда, к тому времени все позабыли и про опыт, и про газетную полоску. Кроме Савина, конечно. Его тогда уже избрали комсомольским секретарем. И он явился в кабинет, уставился своими прозрачными серыми глазами и доложил:
— Думаем выпустить «Молнию»: за месяц и за квартал Синицын вышел на первое место.
Давлетов считал, что, как руководитель, он обязан признавать свои ошибки. Хотя, если говорить честно, ему это было очень неприятно. Но — что поделаешь? — он должен подавать подчиненным положительный пример. Вот и тогда сказал Савину:
— Я был не прав. Вы умеете заглянуть в перспективу, товарищ комсомольский секретарь...
Не хотел, ох, как не хотел Давлетов отпускать Савина из производственного отдела. Хоть и с характером, но парень добросовестный, даже лишку добросовестный. Но Ароян пристал как с ножом: отдай человека — и точка! Давлетов скрепя сердце дал согласие, а сам надеялся, что Савин откажется. Но Ароян кого хочешь уговорит.
Потом было то собрание с присутствием помощника начальника политотдела по комсомолу. Впрочем, Давлетов предчувствовал какие-нибудь выкрутасы, подспудно, еще загодя, когда Савин предложил изменить повестку дня. Но чтоб такое! На савинском месте он бы провалился со стыда. Давлетов сидел тогда в президиуме донельзя расстроенный. Но огорчение не помешало ему чуть-чуть, самую малость позлорадствовать: пусть Ароян теперь расхлебывается.
Однако замполит и не собирался расхлебываться. Через два дня, задержавшись, как и обычно, после вечерней планерки, разложил перед Давлетовым несколько исписанных листов бумаги и сказал:
— Вот что предлагает комсомол...
Давлетов прочитал. В общем-то все было по делу. Но сколько бумаг прошло за четверть века через его руки, где тоже было все в общем-то по делу! Однако от бумаги до жизни такая огромная дистанция, что Давлетову иногда казалось: бумага и есть главное дело, по которому судят о работнике.
— Посмотрим, что из этого получится, — сказал он Арояну. — Разрешения сверху, думаю, не требуется на эти мероприятия. Хотя писать фамилии на мостовых опорах...
— Моральный стимул, Халиул Давлетович.
— Понимаю. И потом — не слишком ли много демократии при определении победителей? Мальчишки могут проявить незрелость.
— Поправим. Да и в комсомольском комитете у нас два члена партии: Савин и Бабушкин.
— Самодеятельности у них много, товарищ Ароян. А Савин — выкрутасник. С тем же собранием...
— Но ведь собрание, как видите, пошло, на пользу, Халиул Давлетович. Савин совершил одну лишь ошибку: эти предложения надо было обсудить на комитете не после, а до собрания.
— Все так. Но ошибка — фактик. И Пантелеев его не упустит.
И ведь точно, не упустил Пантелеев.
На партийно-хозяйственном активе, где они с Арояном присутствовали, выступал Пантелеев. И подал «фактик» так, что Давлетов весь внутренне съежился. Умеет говорить Пантелеев: и солидно, и с юмором, чтобы расшевелить зал. Вспомнил даже, как народ кричал в клубной темноте киномеханику: «Ну, заяц, погоди!» А за всей этой разговорной легкостью — кулак: командир, его заместитель по политчасти не работают с молодыми кадрами, даже не подсказали только что избранному комсомольскому секретарю, как готовить собрание.
