Читаем без скачивания Зал ожидания (сборник) - Юрий Гельман

Он затих и успокоился.

Саша стоял на коленях возле него и плакал. Через час, завернув Руди в старое полотенце, Саша вынес его на балкон. Было пасмурно и холодно. Ни одна звезда не маячила в черной бездне октябрьского неба.

Всю ночь Саша просидел за столом, уронив голову на руки. В его мозгу царил хаос, и лишь одна мысль, как милицейская мигалка, пульсировала в нем: как теперь жить?.. как теперь жить?..

Утром, уложив тело Руди в дорожную сумку, Саша взял лопату и отправился в большой сквер, расположенный в десяти минутах ходьбы от его дома. Там, на одной из полян, где они так часто гуляли вдвоем, он выбрал место возле молодой, одиноко стоявшей березки, и начал копать.

Шел дождь, холодный осенний дождь, ленивый и медлительный, как полет опавшей листвы. Вокруг не было ни души.

Легко подорвав верхний дерновый слой, Саша обнаружил под ним спрессованную годами полусухую глину с вкраплениями известняка. Вскоре ему стало жарко, и он последовательно снял с себя куртку, свитер, и даже рубашку. Он не чувствовал холода, напротив, его тело пари́ло от выделяемых в работе калорий. Он не чувствовал и усталости, как не ощущал течения времени, которое пришлось затратить на рытье могилы. Его движения были монотонно-механическими, и в то же время в них присутствовала невероятная одержимость.

Наконец, прокопав в глубину на два штыка, Саша остановился и перевел дыхание. Надев на совершенно мокрое тело рубашку и свитер, он постоял еще несколько минут, закрыв глаза и подставив лицо дождю, затем раскрыл сумку и вынул из нее окоченевшее тело Руди. Положив его рядом с могилой, Саша приоткрыл головку щенка и выпрямился.

– Я хороню тебя по православному обряду, лицом на запад и ногами на восток, хотя по происхождению ты, должно быть, лютеранин. Прости меня, Руди, я не смог сохранить твою жизнь. Но я никогда не забуду тебя.

Затем, прикрыв мордочку щенка, он опустил его в яму и торопливо засыпал сверху мокрой и липкой землей. Отыскав неподалеку вывернутую из дорожки бетонную плитку, размером и весом как раз подходящую служить могильной плитой, Саша положил ее на земляной холмик. «Хорошо, – подумал он. – Бездомные собаки не разроют».

Постояв еще какое-то время рядом с Руди, Саша медленно соскреб с лопаты налипшую глину, взял сумку и пошел прочь.

Дома он налил полстакана водки, сделал бутерброд с колбасой и помянул щенка один на один с тишиной.

За ночь небо очистилось.

Луна, вынырнув из дождливой темноты на сухое место, – будто отряхнулась, как мокрая собака. Улица посветлела, в лужах ярко и празднично отразились умытые ночные фонари; мрак, скуля и поджав хвост, затаился в подворотне.

«Мрак – какое короткое и емкое слово, – подумал Саша. – В четырех буквах спрессована целая бездна…»

Он сидел за письменным столом, и ночь, заглядывая через плечо, заучивала его строки…

Из подъезда грохочет мрак,из бутылки хохочет змей,из души выползает враг,за углом поджидает смерть.За окном догорает деньи во сне смыкается круг,по пятам – не укрыться – тень,и на шею – петлею рук…

Утром небо на востоке медленно порозовело.

Настало воскресенье. День обещал быть сухим и теплым.

Позавтракав, Саша отправился в знакомый сквер – слишком знакомый и слишком печальный, особенно после долгого, как целая жизнь, дождя. Он шел медленно, отрешенно, как, наверное, любой из смертных шел бы на эшафот. Торопиться не стоило. Ничего нового и неожиданного не могло открыться ему на знакомой поляне – лишь место траура, место, навсегда отмеченное черным крестиком на карте его памяти.

Мимо прошелестела иномарка. Из опущенного стекла задней двери выглядывал огромный дог – независимый, солидный. Он щурился от потока встречного ветра, но не убирал голову внутрь машины. Для него продолжалась жизнь, ему хотелось новых впечатлений. С высокомерной ленцой он посмотрел на идущего по улице человека…

«Ах, Руди! – подумал Саша. – За четыре месяца он прошел путь, который другие собаки проходят за десять лет. Или двенадцать. Или того больше… Что он понял в этой жестокой жизни, что унес с собой?.. Запомнил ли он меня, наше общение, нашу дружбу, как запомнил все это я сам?»

Оранжевый диск неуютного осеннего солнца вскарабкался, наконец, на крышу старой пятиэтажки и брызнул во все стороны лучами яркого, но уже прохладного света. Растекаясь по многочисленным рукавам улиц, в город вплывал день.

…Выйдя на поляну, Саша остановился, как вкопанный. То, что он увидел, повергло его в шок. Все его усилия оказались напрасными, ибо случилось то, чего он больше всего опасался. Бетонная плита, которую он позавчера с таким трудом дотащил до могилы, валялась теперь в стороне, земляной холмик был разрыт, и сквозь грудки мокрой глины выглядывали концы грязно-желтого полотенца.

Подобрав отломанную ветку, Саша деревянными ногами подошел ближе, пошевелил просевшую землю. Сомнений не осталось: могила Руди была пуста…

Тяжелый стон вырвался из Сашиной груди, кровь отхлынула от лица, ноги онемели.

«Четвероногие вандалы! – подумал он. – Трупоеды, изверги! Что же вы натворили, как посмели? Господи, почему так?!»

Увидев неподалеку дырявое ведро, Саша перевернул его дном вверх и, подстелив сложенную газету из кармана, присел рядом с разоренной могилой. Две слезы – крупные, искренние – веско ударились о его колено. Обхватив голову руками, Саша застыл, как изваяние.

Погрузившись в себя, он, по обыкновению, снова выпал из времени, – надолго, а может быть, теперь навсегда…

…Очнувшись, Саша почувствовал, что ему жарко. Расстегнул «молнию» на куртке, огляделся. Рядом, заискивающе помахивая хвостиком, резвился яркий солнечный день. Посреди туманной промозглой осени – он был как бриллиант в потускневшей оправе из мельхиора.

Растерев пальцами влажную пелену, давно застилавшую его глаза, Саша увидел под ногами большого рыжего муравья. Волоча за собой какую-то очень нужную былинку, неугомонный трудяга преодолевал одну преграду за другой.

«Плоскость, – провожая его глазами, подумал Саша. – Плоскость есть уровень жизни муравья. Длина и ширина. Все. Поляна – его страна, сквер – Вселенная. Меня для него нет, я – в другом измерении. Как просто… А ведь часто люди опускаются до уровня плоскости. И снова – длина и ширина, два измерения… Может быть, так легче? Ползти по жизни, не замечая ничего. И никого. Не поднимая головы. Даже не пытаясь открыть для себя небо – третье измерение, высоту… Полет фантазии, устремление мыслей. И еще – время. Как шкала жизни, как индикатор ее уровня. Данное для осмысления, оно всех ставит на свои места. Время… Как оно жестоко порой, чтó оно делает с нами!.. А еще – связи между живыми существами, тонкие, прозрачные нити симпатии или неприязни. Эти неуловимые подвижки души – тоже, видимо, одно из измерений этого мира. Может быть, даже самое главное, исходное, с которого и начинается жизнь. Данное Богом измерение… Вот! Вот что в основе всего! И вот Кто! А я – всего лишь точка, маленькая, неприметная точка на бесконечной голограмме Вселенной. И все мои координаты – в Нем! Мои успехи и промахи, мое одиночество и моя любовь – все в Нем. Ибо сам Он – Любовь. Да, теперь я понял это. Только теперь, когда потерял… Руди…»

Муравей давно выпал из поля зрения. Появившись перед глазами, пробудив в Сашином сознании волну размышлений, он растворился в плоскости. Дотащил ли свою ношу?

Выпрямив спину, Саша расправил плечи, напряг занемевшие мышцы. И вдруг вспомнил о Кате… «Она ведь тоже одна. Ходит на вызовы, лечит дома. Неужели ее судьба – любить только животных?.. Может быть, нам вдвоем было бы…»

Он зажмурился. Какие-то смутные мысли, еще не оформившиеся в мечты, поползли в голову.

А потом он открыл глаза, и в поисках ответа поднял лицо к небу. И оторопел. До мурашек по телу, до озноба, до остолбенения. Он смотрел вверх, и радость, а вместе с ней восхищение и восторг, еще не осознанные до конца, густо и плавно заполняли его душу.

По одинокому белому облаку, утопая подушечками лап в молочной густоте, медленно шел Руди…

Николаев. Ноябрь 1997 г.

Фото героя

В конце августа Фимка поехал на фронт. Главный редактор наконец-то согласился отправить его на передовую.

– Аппарат береги, черт близорукий! – наставлял он Фимку. – Разобьешь – убью!

– Да не беспокойтесь вы так, Павел Егорыч, – отвечал Фимка. – «Лейка» для меня дороже собственной жизни. Я что, не понимаю, по-вашему?

Только что разгромом южной группировки немцев завершилась Ясско-Кишиневская операция. Советские войска освободили Молдавию и выдвинулись к границе Румынии. Ожесточенно сопротивляясь, германская армия отступала.