— Вы думаете?
— Конечно.
— О! Я не требую его смерти.
— Нет, ты требуешь только, чтобы тебя освободили от него?
— Именно.
— Все равно каким способом?
— Для меня все равно.
— Только бы он не вертелся около твоей Денизы и позволил тебе жениться на ней как можно скорее.
— Я только этого хочу.
— Ну, мой милый, это легче всего.
— Ах, вы возвращаете мне жизнь!
— Его преосвященство кардинал не откажет мне в этом, если я его попрошу.
— Конечно. Какое дело его преосвященству, в Бастилии барон де Поанти или нет?
— А! Тебе хотелось бы видеть его в Бастилии?
— В Бастилии или в Шатлэ, как будет угодно его преосвященству, только бы тюрьма была хороша, и он не мог из нее выйти.
— Будь спокоен, он выйдет оттуда только в день твоей свадьбы.
— Он не должен выходить оттуда никогда! — с испугом вскричал Пасро. — Если он войдет туда, он не должен выходить оттуда никогда. В день моей свадьбы! Но на другой день он, может быть, опять погонится за Денизой, которая будет тогда моей женой.
— Понимаю, — сказал Боаробер смеясь, — ты столько же опасаешься врагов после свадьбы, сколько и до нее.
— Не считая того, что этот ужасный разбойник мог подозревать, что я причиною его тюрьмы, и он не пропустит тогда случая отмстить и убьет меня.
— Это действительно возможно. Ну, успокойся, его постараются держать как можно дальше от тебя и от твоей жены.
Пасро взял руки аббата и благоговейно их поцеловал.
— Теперь, — сказал он, — взамен той доброй услуги, которую я хочу тебе оказать, послушай, чего я жду от тебя.
— О! Все, чего вы хотите, мой добрый мосье де Боаробер! — вскричал Пасро.
Аббат вынул из кармана бумагу, которую кардинал подал ему накануне, и показал прокурорскому клерку.
— Ты знаешь этот почерк? — спросил он.
— Нет, — ответил Пасро.
— Хорошо, — сказал аббат, — тем более ты будешь иметь заслуг, если успеешь.
— В чем?
— Подражать ему.
— Подражать!
— Да, скопировать все слова, написанные на этой бумаге, так верно, что тот, кто их набросал, не может узнать, что написано им, а что тобой. Понимаешь ли ты?
— Очень хорошо.
— И ты думаешь, что тебе удастся?
— Я в этом не сомневаюсь. Почерк этот длинен, прям, ему подражать легко.
— Если ты успеешь, как надеешься, я обещаю тебе навсегда освободить тебя от твоего соперника.
— Когда так, я спокоен, — сказал Пасро.
Аббат опорожнил свой стакан и встал.
— Я считаю тебя благоразумным и скромным юношей, — сказал он. — Помни хорошенько, что ты не должен ничего ни угадывать, ни понимать, ни видеть. Если когда-нибудь у тебя вырвется жест, слово, взгляд, обнаруживающие, что ты понял или подозревал малейшую безделицу, ты погибнешь безвозвратно.
Пасро побледнел как смерть. Он, может быть, не понял, но подозревал уже довольно, чтоб иметь возможность уловить всю серьезность угрозы, заключавшейся в словах аббата де Боаробера. Имя Ришелье, подписанное под этой странной смесью бессвязных слов, осветило его мысли зловещим и ужасным блеском. Не опасная ли какая государственная тайна скрывалась за этими разнородными словами, тем более ужасными, что, по-видимому, в них не было никакого смысла? Чей был этот почерк, которому он должен был подражать? Какую роль играл де Боаробер, поверенный, друг Ришелье, в этом таинственном предприятии? Для себя или для другого, более могущественного лица действовал он? Все эти жгучие вопросы пробегали, как огненные молнии, в взволнованном мозгу прокурорского клерка, и хотя он не мог ответить ни на один, он все-таки остался поражен испугом. Боаробер устремил на него строгий взгляд, который, не согласуясь с обыкновенно радостной и беззаботной физиономией толстого аббата, доказывал, как серьезно было его предостережение.
— Вы останетесь довольны мною, мосье де Боаробер, — сказал он в ответ на этот выразительный взгляд.
— Надеюсь, и поэтому-то выбрал тебя, — отвечал аббат, — потому что я принимаю в тебе участие, мой милый, и твое счастье зависит от этого. Прежде всего ты будешь освобожден от человека, который мешает тебе. Я принимаю участие в твоей женитьбе более, чем ты думаешь, и я не хочу, чтобы Дениза передумала и изменила тебе. Где можно найти барона де Поанти? Полицейские отведут его в надежное место.
Пасро сделал знак обманутого ожидания.
— Я потерял его из вида вчера вечером по окончании его дуэли, — сказал он, — и он не возвращался в свою квартиру на улице Феру. Но, — продолжал он после минутного размышления, — он непременно придет сегодня, как ходит каждый день, под окна Денизы; на этот раз я пойду за ним издалека, чтоб не внушить ему подозрения, и пойду так, чтобы не потерять его из вида. Я ручаюсь за то.
— Узнай его квартиру сегодня вечером, когда принесешь копию с этой бумаги; он будет арестован в нынешнюю ночь.
— Я и это узнаю, господин аббат, — отвечал Пасро тоном убеждения.
— Хорошо. Исчезновение этого опасного соперника будет твоею первой наградой, и я обещаю, кроме того, мешок пистолей, как второе вознаграждение за твой труд.
— Благодарю, господин аббат.
— Итак до вечера?
— Да, господин аббат, до вечера.
Боаробер вернулся в Люксембург отдать отчет кардиналу в этой первой части его поручения. Пасро, забыв начатую просьбу в конторе Гриппона, бегом вернулся к своему отцу, квартальному надзирателю, на улице Прувер, который задушил бы его собственными руками, если бы подозревал только десятую часть дурных мыслей, волновавших его, заперся на ключ в своей комнатке и принялся за дело с лихорадочным жаром. Во-первых, он торопился довести до конца свое темное дело. Каждый день к четырем часам барон де Поанти являлся под стенами Валь де Грас, и ему необходимо было поспеть туда до него, чтобы спрятаться и видеть его. Во-вторых, злой негодяй, более хитрый, чем казался, принял при последних словах де Боаробера и мужественное, и в то же время благоразумное намерение, внушенное ему простым размышлением. Аббат угрожал ему страшным наказанием, если он выскажет, что понял хоть безделицу в том, что требовалось от него, но эта угроза обращалась, очевидно, к тому, что он мог, или по слабости, или по благоразумию, обнаружить из глубины своих задушевных мыслей. Пока он делает вид, что не знает ничего, если бы даже угадал все, он не будет подвергаться никакой опасности. Следовательно, надо было только хорошо скрывать свои впечатления. Прокурорский клерк, знавший себя хорошо, чувствовал себя довольно искусным для этого.
«Узнаем, до чего они хотят меня довести, — храбро говорил он себе. — Будем слушать, смотреть, угадывать, но не станем показывать ничего. Словом, притворимся искусно дурачком; это единственный способ не рисковать ничем».
