Первые числа августа принесли перемену. Под Чигирин явилась русская армия того же Г. Г. Ромодановского: 50 тысяч российских бойцов плюс еще 30 тысяч казаков Самойловича. Она нанесла несколько чувствительных ударов неприятелю. Численность русских бойцов, иностранных наемников и украинских казаков оказалась сопоставимой с количеством вражеских сил. Противостояние возобновилось с новой энергией. Турки пытались большими силами атаковать полуразвалившийся город, шли на штурм с ожесточением отчаяния: победа уплывала от них! — но ничего не могли добиться. Чигирин стоял непоколебимо.
Возможно, несколько больше решительности со стороны наших воевод — и город удалось бы отстоять. Однако защищавший его гарнизон был до крайности измучен, среди бойцов росли панические настроения, а биться за развалины уже не имело смысла. Русское командование выбрало пассивный сценарий боевых действий. Защитников Чигирина отозвали, город и остатки крепостных сооружений предали огню, пороховые погреба подняли на воздух взрывами. Фактически чигиринская позиция была не столько сдана, сколько уничтожена. Неприятель, боровшийся за нее с таким упорством, не мог ею воспользоваться, поскольку получил в свое распоряжение одно лишь пепелище.
Многие бранили тогда Ромодановского за нерешительность, за странно-медлительную манеру воевать. Но состояние русской армии, в значительной степени укомплектованной вчерашними крестьянами, оставляло желать лучшего.
Ромодановский выжал из нее максимум боеспособности. Многие полки нового образца — солдатские, рейтарские — показали слабую организованность. Так стоило ли рисковать генеральным сражением с турками?
К тому же волю князя сковывали распоряжения из Москвы. Российское правительство не собиралось стоять насмерть за Чигирин, опустошая казну и выкладывая украинские степи ковром из мертвых русских тел. Туркам дали сдачи, чтобы они не лезли на территории, твердо контролируемые Россией, например Киев. А Чигирином в конечном итоге решили пожертвовать — ради мира. Но пожертвовать так, чтобы турки понесли за это приобретение максимальный урон и утратили всякое желание продолжать войну. Ромодановскому отдали распоряжение: в случае необходимости «Чигирин… свесть (то есть уничтожить. — Д. В.)… а того смотреть и остерегать накрепко, чтоб то чигиринское сведение не противно было малороссийским жителям»[84]. Угрожающая позиция поляков подстегивала московское правительство спешить с заключением мира. «Союзники», видя страшное напряжение русской военной машины, принялись выставлять дерзкие требования, стращали новым вторжением на нашу территорию.
Раскаты чигиринской канонады достигали ушей польских дипломатов, явившихся для переговоров в Москву: «Августа 1-го [1678] последовало двадцать седьмое заседание… Между тем пришло доброе известие о победе, одержанной над турками при г. Чигирине, который целое лето они осаждали в числе 200 тысяч, а москвитяне со столькими же тысячами его защищали. Рассказывали, будто главный воевода Ромодановский хоть и отнял у турок стан и, взяв громадную добычу, перебил их до 50 тысяч, но за то, что и сам потерял большую часть войска, впал у царя в немилость, который и решил его отозвать и сменить. Однако удержавшись стараниями друзей, он снова заслужил расположение и любовь царя нанесенным неприятелю поражением, о коем сейчас расскажу. Дело в том, что не очень-то горюя о потере стана, турки повели осаду Чигирина энергичней, взяли город и предали его полному разорению. Воевода вошел в прилежащий к городу замок и, зная, что и ему долго не продержаться, велел тайно понаделать в земле подкопов, насыпать в них пороху и добровольно сдал замок неприятелю. Турки, торжествуя, заняли и окружили его всем войском; глядь, воевода зажег подкопы, и тысячи турок вместе с замком взлетели на воздух, еще больше было засыпано землей и погребено заживо без помощи могильщиков»[85].
В дальнейшем русско-украинская и молдавско-турецко-татарская армии вели тяжелую позиционную борьбу, нанося друг другу серьезный урон. Измотанным до предела туркам не оставалось ничего иного, как отступить. По дороге они совершили опустошительный набег на Канев и другие городки.
Итог: чигиринская кампания завершилась без прибытка, без славы, но и неприятель не приобрел ничего. Канев и тот пришлось впоследствии вернуть.
А это — неплохая основа для переговоров.
И в дипломатической борьбе с поляками карта Чигирина сыграла немаловажную роль.
* * *
В жизнеописаниях царя Федора Алексеевича много и со вкусом пишут о событиях Русско-турецкой войны. Порой видят в ней чуть ли не центральное событие царствования. Но если для судеб России кровавая бойня с турками за Украину действительно чрезвычайно важна, то для жизни государя Федора Алексеевича она — на втором плане. И не стоит путать историю монарха с историей его державы.
Поэтому перипетии великой военной страды переданы здесь весьма кратко, хотя сами по себе они заслуживают отдельной большой книги.
Да, конечно, нужды войны надолго подчинили себя очень многое во внутренней и внешней политике Московского государства. Царю приходилось уделять им самое пристальное внимание. Но… во-первых, Федор Алексеевич ни разу не выезжал на фронт. Он вообще на протяжении всей жизни не бывал в действующей армии. Боевые действия велись его воеводами. А во-вторых, при всем напряжении дипломатических, экономических и мобилизационных усилий юный царь не столь уж много участвовал в вершении дел по военным вопросам. Большая часть войны приходится на то время, когда центральную роль в управлении страной играли аристократические «партии», а сам Федор Алексеевич еще не до конца принял бразды правления. Его касательство к проблемам военного времени ограничивалось участием в переговорах с поляками, обсуждением мирного договора с турками, чтением отчетов да еще незначительными частными распоряжениями.
Возможно, внимание государя было приковано к битвам и походам, совершающимся на дальней южной окраине. Но главные решения по военным вопросам пока еще, видимо, принимал не он.
С весны 1678 года роль царя понемногу увеличивается. Так, 12 апреля состоялось большое заседание Боярской думы с царем во главе и при участии патриарха: обсуждался план действий против турок[86]. Вторая чигиринская бойня застала государя в семнадцатилетнем возрасте. Он отправил в армию собственную походную церковь. Затем, по согласованию с патриархом, велел служить панихиды по погибшим в боях 11—13 августа во всех соборах и внести их имена в синодики для «вечного поминовения»[87].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
