Нет, пожалуй, все-таки Лихоносов. Просто, его идеи совпали с романтическими представлениями молодежи.
— А зачем вам Большой террор? Вам что, мало расстрелов, войны?
— Мы собираемся, вернее, собирались, строить государство будущего. А в нем нет места ни тунеядцам, ни уголовным преступникам, ни бывшим контрреволюционерам. Будет лучше, если в этот новый мир не пройдут человеческие отбросы. Разумеется, мы сами станем устранять недолюдей, но хотелось бы, чтобы это сделали еще до нас. Вы читали Нечаева?
— А что именно?
— Он говорил о том, что следует истребить целую орду грабителей казны, подлых народных тиранов, избавиться от лжеучителей, доносчиков, предателей, грязнящих знамя истины.
— Что-то уже ничего не пойму, — хмыкнул я. — Вы создали организацию, понимая, что сама идея отделения Архангельской губернии от России нелепа, а теперь вы всерьез рассуждаете о необходимости очищения и прочее.
— И что здесь такого? Человек создает идею, а идея овладевает человеком.
Ладно, хрен с ним. Уже неважно, был ли лидером Лихоносов, или его использовали как некого зиц-председателя, его вина тянет на высшую меру социальной защиты. И что-то он там вещал про Сократа и Платона…
— Кстати, вы знакомы с Платоном Ильичем Зуевым?
— Директором библиотеки? Разумеется. Раньше я был там частым гостем, но года, так, с семнадцатого, новые поступления прекратились , а из старого, что меня интересовало, я уже сделал необходимые выписки. Кстати, мы с ним частенько обсуждали идею самобытности поморов, их исключительности.
— А самого Зуева что интересовало?
Лихоносов на пару секунд задумался. Пожал плечами:
— Его интересовали беседы с молодежью. Не стану греха таить — поначалу я считал, что Платон Ильич является поклонником древних греков или Оскара Уайльда, если вы понимаете, о чем идет речь…
Если бывший преподаватель гимназии собирался уличить меня в невежестве, или смутить, то ошибся.
— Что такое педерастия в Древней Греции, я знаю.
Ну вот, теперь смутился Аввакум Исаакович. Он что, и на самом деле старовер, или стесняется называть вещи своими именами?
— Ну, не тяните кота за хвост, — попросил я.
— Извините, товарищ Аксенов, это у меня профессиональное. Когда долго имеешь дело с гимназистами, то и все остальные кажутся такими же болванами, — повинился Лихоносов. — Но господина Зуева действительно интересовала молодежь, как собеседники, а не как объекты э-э сексуального вожделения. Он очень любил разговаривать с ними, интересовался, чем занимаются их родители. У Зуева даже сложился небольшой круг друзей из числа гимназистов.
А вот это уже интересно.
— Аввакум Исаакович, а вы сможете вспомнить, с кем из учеников чаще всего беседовал Зуев? И, желательно бы, указать — кем были отцы этих ребят.
— А зачем вам все это? Впрочем, сейчас припомню.
Лихоносов наморщил лоб, потом принялся вспоминать:
— Значит, Колюшкин Виктор — его отец служил товарищем Председателя Мурманской железной дороги, Сурков Вадим — сын владельца лесопильных заводов в Пинеге. И кто-то еще… Да, Сергей Кожемякин — сын управляющего железнодорожным вокзалом Архангельска.
— Благодарю, — кивнул я, аккуратно записав фамилии и должности.
Не знаю, что мне это даст, но положу эту бумажку в папку, заведенную на моего англичанина. Пусть лежит, хлеба не просит. Железная дорога, лесная промышленность. Вещи для промышленного шпионажа очень интересные. Сомнительно, что Платон Ильич мог выяснить какие-то глобальные секреты или тайны, общаясь с мальчишками, но кто его знает... Курочка по зернышку клюет.
Что ж, можно вызывать дежурного, пусть уводит гражданина Лихоносова в камеру. Потом придется собрать расширенную коллегию Архангельского ЧК, на которую стоит пригласить руководство губернии и порешать — кого стоит пустить в распыл, а кого отправить на перевоспитание куда-нибудь на Соловецкие острова, в хозобслугу при СЛОНе.
Глава 10. Дела домашние, дела служебные
В той жизни я был «совой». Всегда предпочитал лечь попозже, а встать еще позже, а ежедневный подъем в шесть утра, чтобы попасть на службу ровно к восьми ноль-ноль, представлял для меня сплошное страдание. Здесь же, где народ предпочитал все дела делать с утра, сам того не заметил, как стал «жаворонком». Не сразу, разумеется, потому что будни начальника губчека плохо сочетаются с регулярным расписанием, но постепенно. Старался внедрить в сознание подчиненных, что следует работать по расписанию, а «авралы» на нашей службе говорят о плохой организации труда. И от начальников отделов требовал, чтобы они следили за тем, чтобы рядовые чекисты могли поспать хотя бы по пять или шесть часов в день, а один день в неделю был выходным. Усталый и невыспавшийся сотрудник ЧК — плохой работник. Отсюда, по моему мнению, и происходила половина эксцессов, включая немотивированные расстрелы, ненужные аресты и рукоприкладства. От недосыпа у сотрудника ВЧК может просто-напросто «съехать крыша». И хотя такого выражения в первой четверти двадцатого века нет, но «крыши» съезжают исправно, а их хозяева вытаскивают оружие и начинают палить направо и налево.
Но мне самому выходные не полагались, да и к чему они? Театра нет, музеи тоже закрыты. Сходить в библиотеку? Но та пока тоже закрыта, по моей милости, кстати. Пока я по страничкам не разберу каждую книгу, не успокоюсь. Понятно, не сам, к этому делу у меня ротмистр приставлен, пусть изучает.
Лучший отдых — перемена деятельности, и потому старался чередовать непосредственное руководство губчека с работой Председателя комиссии по расследованию последствий интервенции, а для отдыха продолжал заниматься «английским следом» в городе
