раздался мощный голос:
– Поцелуй от меня обоих.
Я прекрасно провел время с Хелен, мы целыми днями гуляли и прошли много километров по местным холмам. Мы познали радость катания коляски с маленьким Джимом, который чудесно хорошел на глазах. Все оказалось гораздо лучше, чем если бы я взял отпуск в положенное время. Мой план, несомненно, удался.
Но я не мог праздновать победу, поскольку мой триумф был омрачен. Я и по сей день неоднозначно отношусь к своему удавшемуся плану.
Но, оглядываясь назад, я понимаю, что те дни были одними из лучших во всей моей жизни, и мне теперь кажется глупо омрачать доброе ко мне отношение сержанта-пилота Блэккета тенью, которую мой поступок отбрасывает на эти счастливые дни.
Старый пес и новая свобода
– Нужно быть немного шизанутым, чтобы выбрать профессию сельского ветеринара. – Молодой летчик засмеялся своим словам, но я почувствовал, что в них есть доля истины.
Он рассказывал мне о своей работе на гражданке, но, когда я в ответ рассказал ему о длительности моего рабочего дня и об условиях труда, он мне не поверил. Но был один случай в моей практике, когда я мог бы искренне с ним согласиться.
Было девять часов мерзкого сырого вечера, а я еще не вернулся домой. Я крепче сжал рулевое колесо и заерзал на сиденье, тихонько постанывая, – так сильно ныли утомленные мышцы.
Ну зачем я стал ветеринаром? Почему не выбрал дела полегче и повольготнее? Ну пошел бы в шахтеры или в лесорубы… Жалеть себя я начал три часа назад, когда проезжал через рыночную площадь, торопясь к телящейся корове. Лавки были закрыты, и освещенные окна домов за холодной изморосью говорили об отдыхе, о законченных дневных трудах, о горящих каминах, книгах и струйках табачного дыма. А я был вынужден покинуть все это и нашу уютную квартирку, не говоря уж о Хелен.
Негодование на несправедливость судьбы пробудилось во мне с особой силой, когда я увидел, как компания молодежи рассаживается в машине у дверей «Гуртовщиков»: три девушки и трое их кавалеров – нарядные, веселые – явно отправлялись на вечеринку или потанцевать где-нибудь. Всех ждет либо домашний уют, либо развлечения – всех, кроме Хэрриота, который трясется в машине, направляясь к холодным мокрым холмам, где ему предстоит нелегкая работа.
То, что ждало меня, отнюдь не подняло моего настроения. Тощая молодая коровенка лежала на боку под навесом среди старых жестянок, битого кирпича и всякого другого хлама. Собственно, я толком не видел, обо что спотыкаюсь, потому что там горел только проржавленный керосиновый фонарь, и огонек колебался, почти угасая на ветру.
Под этим навесом я провел два часа, вытаскивая теленка буквально по сантиметру. Нет, положение плода было нормальным, просто родовой путь оказался узким, а коровенка не пожелала встать, и все эти два часа я пролежал на полу, ворочаясь среди жестянок и обломков кирпича и поднимаясь только для того, чтобы под стук собственных зубов добежать до ведра с водой, чувствуя, как ледяные иголки дождя впиваются в гусиную кожу у меня на груди и спине.
Ну а теперь я еду домой: лицо онемело от холода, кожа горит под одеждой, и ощущение такое, будто весь вечер компания дюжих молодцов усердно пинала меня, начиная с головы и кончая пятками. Когда я свернул в крохотную деревушку Коптон, то уже совсем захлебнулся в жалости к себе. В теплые летние дни эта деревушка выглядит на редкость идиллично: единственная улица вьется по склону высокого холма, а над ней темный пояс леса уходит к плоской вересковой вершине. Но сегодня это была черная мертвая дыра. Дождевая пыль, проносясь сквозь лучи фар, хлестала по темным, наглухо запертым домам. Только в одном месте поперек мокрого шоссе ложился мягкий свет – он лился из деревенского кабачка. Подчиняясь внезапному порыву, я остановил машину под мотающейся вывеской «Лиса и гончие» и открыл дверь. Кружка пива вернет мне силы.
В зале меня обволокло приятное тепло. Стойки у них не было – только скамьи с высокими спинками и дубовые столы вдоль выбеленных стен перестроенной кухни. В старой, закопченной плите напротив двери трещали поленья, а над ней громко тикали часы, и этот звук вплетался в нестройный гул голосов. Ничего похожего на бурное оживление современных баров, мирно и уютно.
– Это что же, мистер Хэрриот, вы так допоздна работаете? – сказал мой сосед, когда я опустился на скамью.
– Да, Тед. А как вы догадались?
Он оглядел мой замызганный плащ и резиновые сапоги, в которых я так и уехал с фермы.
– Так костюм у вас не то чтобы парадный, а на носу кровь и ухо в коровьем навозе.
Тед Добсон, дюжий тридцатипятилетний скотник, ухмыльнулся до ушей, блеснув белыми зубами.
Я тоже улыбнулся и принялся тереть лицо носовым платком.
– Даже странно, но в таких случаях обязательно хочется почесать нос!
Я оглядел зал. Человек десять попивали пиво из пинтовых кружек. Некоторые играли в домино. Все это были работники с окрестных ферм, те, кого я встречал на дорогах, когда меня поднимали с постели задолго до зари. Сгорбившись в старых пальто, наклонив голову навстречу ветру и дождю, они крутили педали велосипедов, мужественно принимая тяготы своего нелегкого существования. И каждый раз я думал, что мне-то приходится вставать среди ночи лишь иногда, а им – каждый день.
И получают они за это тридцать шиллингов в неделю. При виде их мне снова стало немного стыдно.
Хозяин, мистер Уотерс, налил мне кружку, профессионально поднимая кувшин повыше, чтобы вспенить пиво.
– Пожалуйста, мистер Хэрриот, с вас шесть пенсов. Даром, можно сказать.
Все пиво до последней капли доставлялось в зал в этом кувшине, который наполнялся из деревянных бочек в подвале. Где-нибудь на бойком месте это было бы непрактично, но в «Лисе и гончих» редко собиралось много посетителей, и, как кабатчик, мистер Уотерс разбогатеть заведомо не мог. Но в примыкавшем к залу сарае он держал четырех коров, пятьдесят кур рылись в длинном саду за домом, и каждый год он выращивал поросят от двух своих свиней.
– Спасибо, мистер Уотерс! – Я сделал долгий глоток.
Несмотря на холод, мне пришлось изрядно попотеть, а для утоления жажды трудно найти что-нибудь лучше густого орехового эля. Я и прежде бывал тут и знал завсегдатаев в лицо. Чаще всего мне приходилось видеть Альберта Клоуза, старого пастуха, который жил теперь на покое и неизменно сидел на одном и том же привычном месте – в конце скамьи, у самого огня.
И на этот раз
