Можно вас угостить?
– Спасибо, молодой человек, подлейте капельку.
– А глаза у Мика стали много лучше.
– Ваше здоровье! – Старик поднял кружку. – Да, застудил он их маленько, а теперь и прошло.
– Но, мистер Клоуз!..
– А так-то ничего хорошего. Его так и тянет под дверью лежать, ну и опять их застудит. Еще с тех пор, как щенком был…
Перезанимался
Когда я наклонился над раковиной в туалете, меня охватил очередной приступ кашля, а малоприятное ощущение себя пешкой в большой игре стало крепнуть.
Огромную разницу между моей теперешней жизнью и прошлой – в качестве ветеринара – составляло то обстоятельство, что я привык самостоятельно принимать решения о том, как мне поступить, а все решения в Королевских ВВС, которые касались меня, принимались другими людьми. Мне не очень нравилось быть пешкой, потому что наша жизнь простых авиаторов регулировалась правилами и понятиями, придуманными такими высокими начальниками, что мы никогда их не знали.
А многие из них казались мне безумными.
Например, кто решил, что окна наших спален должны быть открыты в течение всей йоркширской зимы, с тем чтобы здоровый морозный туман мог влетать к нам прямо с холодного океана и ледышками оседать на кроватях, в которых мы спали? В результате в нашем звене была почти стопроцентная заболеваемость бронхитом, и утренний хоровой кашель курсантов превращал «Гранд-отель» в легочный санаторий.
У меня опять начался приступ кашля. Он сотрясал все тело, а глаза были готовы вылезти из орбит. Искушение уйти на больничный было сильным, но я пока терпел. Большинство ребят тоже терпели до тех пор, пока не поднималась температура и не начинались хрипы в легких. Только тогда они показывались врачу, и к концу февраля почти все они по нескольку дней пролежали в госпитале. Я был одним из тех немногих, которые туда пока не попали. Возможно, в моей позиции была некоторая бравада – ведь большинству было по восемнадцать-девятнадцать лет, а я был старше, мне было уже далеко за двадцать, но были и две другие причины. Во-первых, очень часто я чувствовал себя по-настоящему плохо после того, как, одевшись, не мог съесть завтрак. Но к этому времени показываться врачу было уже поздно: надо было успеть до семи часов утра или болеть до следующего дня.
А во-вторых, мне не нравился парад больных. Я выходил в коридор с полотенцем на шее, а сержант в это время зачитывал список во всю мощь своих легких.
– Больные – на построение! – орал он. – Построиться здесь! Быстрее, быстрее!
Из разных дверей появлялись несчастные фигуры инвалидов, шаркающих ногами по линолеуму. Каждый нес с собой рюкзак с принадлежностями, куда входили пижама, полотняные тапочки, нож, вилка, ложка и тому подобное.
Сержант издавал новый рык:
– Стройся! Шевелитесь! Смотрите бодрее!
Я смотрел на молодых людей, которые, дрожа, стояли в строю с белыми лицами. Большинство из них кашляло и брызгало слюной, а один держался за живот, как от приступа аппендицита.
– Парад! – кричал сержант. – Смирно! Парад, вольно! Смирно! Нале-во! Прибавить шаг! Левой! Левой!
Группа несчастных устало уходила. Им предстояло пройти около полутора километров под дождем в медсанбат, разместившийся в другом отеле этого городка. По возвращении в комнату моя решимость терпеть как можно дольше окрепла.
Еще больше нас возмущало возникшее у какого-то большого начальства предположение, что нам недостаточно ежедневных пробежек вокруг Скарборо и поэтому мы время от времени должны делать остановки и боксировать с тенью, как настоящие боксеры. Нам такая идея казалась слишком возмутительной, но нам объявил об этом сержант, бегавший вместе с нами. Какая-то очень большая шишка спустила этот приказ вниз, утверждая, что такие упражнения укрепят наш дух. Нас какое-то время это очень волновало, включая и сержанта, которого не радовала перспектива отвечать за группу явных психов, колотящих руками воздух. К нашему спасению, у кого-то хватило здравого смысла не потворствовать такому начинанию, и оно вскоре забылось.
Но из многих блестящих инициатив одна мне запомнилась особенно хорошо. В соответствии с ней мы должны были кричать после каждого занятия. Как будто мало того, что мы совершали длинные пробежки, после которых занимались физподготовкой под дождем и ледяным ветром с моря, покрывавшим наши конечности гусиной кожей. Мы достигли таких высот в физподготовке, что было решено устроить нам смотр для инспектировавшего часть воздушного маршала. Не только наше звено, но и еще несколько эскадрилий должны были по команде выполнять физические упражнения на плацу перед «Гранд-отелем».
Мы несколько месяцев готовились к великому дню, повторяя упражнения вновь и вновь, пока не достигли совершенства. Поначалу бочкообразный сержант орал свои команды постоянно, но затем, после того как у нас стало получаться лучше, он просто выкрикивал: «Упражнение три, начинай!» А когда наконец эти упражнения стали частью наших тел, он просто отрывисто свистел в свой маленький свисток.
К весне мы уже производили отличное впечатление. Сотни курсантов в майках и трусах в едином порыве двигались на плацу, а сержант, отвечавший за физподготовку, стоял на балконе над входной дверью – на том самом месте, где ему предстояло стоять рядом с маршалом ВВС в назначенный день. Драматизма картине добавляла почти полная тишина, она сопровождалась взмахами конечностей, качаниями тел и не нарушалась ничем, кроме отрывистых свистков.
Все было прекрасно, но кому-то в голову пришла мысль, что мы должны кричать. До того дня мы по окончании выступления уходили с плаца в молчании, но это, видимо, показалось недостаточно эффектным. Теперь мы должны были досчитать до пяти после последнего упражнения, подпрыгнуть в воздух, заорать во весь голос и как можно быстрее покинуть плац.
Должен признаться, что мне идея показалась неплохой. Мы прорепетировали несколько раз и стали вкладывать в последний штрих всю душу: мы высоко прыгали, орали как сумасшедшие, а затем исчезали в разных подъездах гостиницы, окружавшей площадь с трех сторон.
Видимо, с балкона это выглядело прекрасно. Огромная масса людей в белом, выступив в церковной тишине и простояв несколько секунд совершенно неподвижно в самом конце, вдруг взрывалась диким криком и быстро исчезала, оставляя за собой лишь эхо. И этот последний штрих становился дополнительным доказательством нашей скрытой дикости. Противник должен был дрогнуть от такого ошеломляющего звука.
У сержанта была небольшая проблема с долговязым рыжим пареньком по имени Кромарти, который стоял в ряду передо мной примерно в полутора метрах правее. Видимо, до Кромарти не доходил смысл последнего движения.
– Давай, старина, – сказал сержант однажды. – Вложи немного злости! Ты должен звучать, как убийца. А ты мямлишь, как фея-крестная.
Кромарти попытался, но было
