Эрроу бежит вперед по кустам и терновникам, носом вниз, хвостом вверх. За последние три дня он отрыл всех дохлых кротов, всех морских чаек, всех оцепеневших от жары сверчков. Они с Джулианом всегда работают молча, в полной тишине, слышно только их дыхание да порой хруст ветки, попавшейся под ноги. Эрроу не отвлекается ни на что и ни на кого — ни на пролетевший над головой самолет, ни на игроков в гольф на лужайке.
Поводок у них сорок футов длиной, так что Эрроу почти свободен. Обыкновенная поисковая собака может не заметить тело в траве, если испанский мох уже оплел его своими усами, и запахи земли и свежей зелени заслонили запах человека, но для пса, который работает по ветру, чтобы учуять тело, достаточно, чтобы в воздухе оставалась хотя бы одна молекула. Поэтому, когда на берегу озерца, где погиб Чарльз Верити, пес останавливается, Джулиан тоже останавливается. Он слишком увлекся мыслями о своем брате. На руках у него кровавые ссадины, и если бы он не знал точно, что поцарапался, когда продирался через терновник, то мог бы и в самом деле поверить, будто это наглядное доказательство его вины. Нужно сосредоточиться и перестать думать о Бобби, иначе прозевает следы, которые они ищут, и вообще все испортит, потому что, видите ли, он испугался привидения.
Джулиан достает сигареты и ждет, пока Эрроу двинется дальше. Солнце уже почти садится, а Джулиан и не заметил, что день прошел. Еще немного, и проснутся ночные птицы. Джулиан ходит по кругу вокруг озерца следом за псом, и так наступает вечер. Над водой поднимаются тучи комаров, воздух становится тяжелым. Джулиану кажется, будто что-то коснулось его между лопаток, и он замирает. Все в точности так, как и говорят про такие вечера: души не могут подняться, потому что воздух слишком тяжелый. Джулиан ничуть не удивляется, что к нему прилепилась заблудшая душа, он и сам жив только по чистой случайности. Дважды он должен был умереть, но вот ведь живет. Эрроу правду знает, Джулиан видит это по его глазам. Он, Джулиан, мертвец, у которого по какой-то причине бьется сердце. Неважно, чего он заслуживает, но он жив, а другие нет.
То ли чужая душа, то ли тяжелый воздух, то ли еще что-то толкает его в спину. Пошатнувшись, Джулиан делает шаг туда, где стоит стеной сахарный тростник, а пес его вздрагивает и поднимает голову. Из груди у него вырывается глухое рычание, и он бросается в зеленую чащу. Джулиану сил не занимать, он способен в драке (неважно, насколько честной) одолеть противника, тяжелее его фунтов на пятьдесят, но он не может удержать пса. Пес тянет его сквозь заросли тростника и шиповника, даже когда Джулиан, не удержавшись на ногах, едет за ним на животе. Когда это наконец прекратилось, Джулиан полетел туда, куда ведет обвисший поводок. Там он видит расчищенный пятачок, где улегся, навострив уши, Эрроу. В темноте глаза у него сверкают, как черной ночью черные звезды. Перед ним между лапами лежит мягкая игрушка — белый кролик.
— Хороший мальчик, — говорит Джулиан.
Джулиан садится рядом и зажигает спичку, чтобы осмотреть место, где спали дети. Эрроу, поднявший голову, моргает от неожиданной вспышки света, а потом, решив, что пора, поднимается и приносит к ногам Джулиана белого кролика.
— Молодец, — говорит Джулиан, поднимает кролика и гладит пса по загривку.
Выбираются они той же дорогой, но уже в темноте. Эрроу бежит по следу детей вдоль дренажной канавы, пес торопится, и Джулиану приходится хорошенько смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о сорняки. Перед входом в первую бетонную трубу Эрроу останавливается. Он поднимает голову к небу и лает, коротко и отрывисто, словно подает неизвестно кому сигнал SOS. Когда-то давно Джулиан Кэш, которому некуда было больше идти, тоже сюда приходил. Часто приходил с упаковкой пива, которое покупал в универсаме по совету одного из Платтов. Приходил подряд несколько месяцев после той аварии. Садился, прижавшись спиной к прохладной бетонной стенке, а в голову лезли мысли, слишком черные не только для мальчишки. Они и сейчас его не оставляют, и никогда он, наверное, не поймет, почему, черт возьми, человек не может жить в одиночестве. Глупо тянуться к кому-то, если ты — это ты и ничего с этим не поделать.
Джулиан подтягивает поводок, чтобы пес не бросился вдруг на детей. Бок о бок они входят в тоннель, где прячутся в пересохшей земле полевые мыши и ковыляют вдоль бетонной стенки голубые крабы. Дети спят, обнявшись. Будить их не хочется, хотя Джулиан сам не знает, по какой такой причине. Он смотрит, как они спят, а его страшный пес, которому ничего не стоит загрызть человека, опускает голову и тихонько скулит.
Мальчик во сне ерзает. Он никак не устроится. Он потерял голос, растерял всю свою храбрость, но, когда наконец Джулиан, наклонившись, трогает его за плечо, мальчишка не собирается сдаваться. Он вскакивает на четвереньки, задыхаясь и дрожа спросонок. Вслепую, на ощупь тянется к девочке, рукой натыкается на громадного пса, но его, в отличие от Джулиана, нисколько не удивляет, что этот пес, нашедший их в тоннеле, спокойно ложится рядом с ним, самым скверным мальчишкой в городке Верити, и отказывается подняться.
На прошлой неделе у Лилиан Джайлз срубили и вывезли три старые ивы. Она давно хотела это сделать, еще лет тридцать назад, потому что боялась, что какой-нибудь ее гость в конце концов споткнется об их узловатые корни. Рано или поздно кто-нибудь сломал бы себе ногу, потому она и приняла это решение и, надо сказать, довольна. На том месте, где стояли деревья, уже проклюнулась круглолистная мята.
У Лилиан всегда много бурых кроликов, которых она всех зовет Паршивцами, хотя там явно есть крольчихи, поскольку каждую весну у них родятся крольчата, Лилиан сажает их на ладонь и кормит латуком и подсолнечными семечками. Лилиан выходила столько детей, сколько никто другой, так что все социальные работники в городе обращаются к ней по имени. Не так давно один из ее бывших подопечных, который стал налоговым бухгалтером, купил ей спутниковую тарелку, так что в последнее время она, когда разболятся ноги, вытянет их на скамеечку, включит шоу Опры[16], и вроде как легче.
У Лилиан дар обращаться с детьми, и она всегда могла укачать за пару минут любого самого трудного младенца. Топор с длинной рукояткой, которым сердитые мальчишки рубили ей дрова, до сих пор висит в сарае. Ни разу она не пригласила на ужин ни одного из них, сколько бы дров он ей ни нарубил, только когда они становились добрыми и хорошими, а уж тогда она готовила сосиски с фасолью, а на десерт давала шоколадный кекс. В кладовке у нее хранятся две детские кроватки, две раскладушки и несколько больших плетеных корзин для белья, полных игрушек. Она забывает имя ведущего передачи, которую смотрит каждый день, зато помнит по именам каждого ребенка, кто провел в ее доме хотя бы день. И за все эти годы у нее среди них не было любимчиков, разве что один, по имени Джулиан Кэш, возможно, самый некрасивый и самый крикливый. Время у мисс Джайлз путается. Пеленки она меняла Джулиану будто вчера, а вот заехал он проверить, выкорчевали работники корни или нет, потому что решила она спилить ивы как раз из-за корней, будто бы давным-давно. Она понимает, что так ей только кажется, потому что кувшин, из которого она наливала лимонад Джулиану и работникам, все еще стоит в холодильнике. На ее лимонад жалуются все, она никогда не кладет туда сахар, но через некоторое время привыкают, а потом, когда вырастут, сами не могут пить магазинный, он слишком для них сладкий.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
