– О, Джилли, знаю, что я не должен, но, кажется, не смогу удержаться…
Он уже наклонился, чтобы поцеловать ее, но в этот момент неожиданно распахнулась дверь, и молодая служанка вошла в бледно-желтую комнату. Джулиан почувствовала, что румянец заливает щеки, и быстро отстранилась от Эдварда.
Хотя девушка и не смогла сдержать лукавой улыбки, понимая, какого рода тет-а-тет нарушила, она опустила глаза и принялась проворно накрывать на стол. Через несколько минут на столе уже стояли голубые фарфоровые тарелки с блестящими золотыми ободками, отражавшими пламя камина, а также сверкающие бокалы и серебряные приборы. Все это было разложено и расставлено на красивой белой скатерти. Служанка вышла, но вскоре появилась миссис Роуз. Она вкатила сервировочный столик с их ужином, поставила все блюда на буфет красного дерева и уже собиралась начать обслуживать своих гостей, но Эдвард удивил и Джулиан и хозяйку просьбой позволить ему самому обслужить «миссис Фитцпейн».
Миссис Роуз кивнула с одобрительной улыбкой, по ее доброму лицу разбежались морщинки, голубые глаза засветились. Она подобрала свои серые шерстяные юбки и тихо вышла из гостиной.
Эдвард взял тарелку Джулиан и, подмигнув ей, направился к буфету.
Она подумала, как мило со стороны мужчины самому обслуживать свою даму.
Была ли она его дамой? Ей бы очень этого хотелось. Но тянулось ли и его сердце к ней так же, или его прикосновения, слова, которые он ей говорил, его благородные жесты были только привычкой, приобретенной за многие годы светской жизни? Не был ли он тем же флиртовать, каким рекомендовали ей Карлтона, – вот чего боялась ее невинная душа.
Как бы там ни было, сейчас ей хотелось только наслаждаться его вниманием и, может быть, еще переодеться во что-нибудь другое вместо этого помятого, испачканного белого атласного платья. Волосы ее были к тому же в полном беспорядке. После стольких часов пути ее локоны спутались, и несколько выбившихся прядей упали на плечи и на спину.
Пока Эдвард стоял к ней спиной, Джулиан заняла место за столом, выбрав один из черно-золотых стульев, и воспользовалась паузой, чтобы расчесать спутавшиеся пряди. Увлекшись, она не заметила, что одна из ниток жемчуга безнадежно запуталась в волосах, и как ни пыталась она от него отделаться, жемчуг все больше застревал в локонах. Сдавшись, она дернула за нитку, и жемчужины покатились по полу.
– Ах! – невольно воскликнула Джулиан. Джентльмен обернулся, замерев с куском мяса на вилке:
– Что-нибудь не так? О, понимаю!
– Вероятно, мне стоит послать за Молли? – как бы извиняясь, спросила она.
Он положил мясо на тарелку, обошел вокруг стола и протянул ей руку. Она поднялась со стула и позволила ему отвести себя к дивану у камина.
Он осторожно высвобождал жемчуг из плена ее волос, а ей хотелось, чтобы еще больше жемчужин попало в этот плен – тогда он подольше был бы около нее.
– У вас самые прекрасные волосы, какие я когда-либо видел, – сказал он тихо. – Почему никто не говорил мне о вашей великолепной короне? Все могло бы быть совсем по-другому…
– Совсем по-другому? – спросила Джулиан. – Каким образом? Я вас не понимаю.
Он замешкался, прервал свое занятие и, наклонившись ближе к ней, прошептал:
– Знай я об этом, я бы сумел внушить Карлтону, что он женится на кельтской воительнице, и тогда, без сомнения, вместо того, чтобы развлекаться всю дорогу от Лондона до Йорка, он вскочил бы в свой экипаж и всю дорогу погонял бы лошадей, желая приблизить миг встречи.
Джулиан ощутила его дыхание на своей щеке совсем близко к шее, отчего восхитительный озноб пробежал по всему телу, наполнив ее таким сильным волнением, что она задохнулась. Она слегка повернулась к нему и увидела, как удивительно четки его красивые черты, подсвеченные огнем камина.
– Вы снова шутите, – смущенно прошептала она в ответ. Его губы почти касались ее щеки, и она чувствовала, что, повернись она еще всего на дюйм – он поцелует ее. Мысль об этом снова заставила ее вздрогнуть.
Поцеловать его снова! Боже правый, она не должна!
Она попробовала отодвинуться от него, опасаясь такого сильного влечения, но он легонько поймал ее двумя пальцами за подбородок и заставил свою пленницу взглянуть на него.
– Вы несказанно хороши. Я знаю, что не должен бы говорить вам этого, Джулиан, но мне очень хочется снова поцеловать вас. – Он медленно обводил кончиком пальца ее губы.
Как странно она себя чувствовала, словно две реки сливались в ее груди: одна – сильное влечение к нему, другая – искренняя надежда, что она все-таки нашла свою любовь. Она не могла дышать, не могла думать. Он поцелует ее?
Где-то в глубине сознания возникло сопротивление – прирожденный здравый смысл, свойственный ее натуре, предупреждал, что она ступает на опасную почву. Но рядом с этими двумя потоками, бурлившими в ее душе, оно совсем затерялось, как слабый человеческий голос рядом с грохочущим водопадом.
Она подняла лицо к нему, словно приглашая. Он был так близко, что она вдыхала его дыхание своими полуоткрытыми губами. Закрыв глаза, она ждала. Пальцы, державшие ее подбородок, сменила теплая ладонь. Джулиан вздохнула и продолжала ждать.
Но поцелуя не последовало.
– Я не могу, – вздохнул Эдвард, его губы, чуть касаясь, легко скользнули по ее губам.
– Нет, можете! – прошептала она. Но неожиданность этих слов, сказанных в ответ сильным чувствам, бушевавшим в ее груди, отрезвила ее. – Я хотела сказать, нет, конечно, не можете. Это было бы просто неприлично.
Ей показалось, что она увидела серые искры, пляшущие в его глазах:
– Я хочу поцеловать вас, Джулиан, но я не могу воспользоваться случайным преимуществом нашего… скажем так… затруднительного положения.
Почему же, – думала она, – ее так тянет сказать Эдварду, что он может воспользоваться всеми преимуществами, если хочет? Но тут здравый смысл начал решительно сопротивляться, и бушевавший в груди поток стал утихать. Сердце замедлило бег, дышать стало легче, а мысли прояснились, хотя он был все так же близко и нежно выбирал жемчуг из ее волос.
– Наш ужин остывает, – сказала Джулиан. – Может быть, нам следует ненадолго отложить это занятие?
– Я не двинусь с места, пока не закончу… Ну, вот и все! Нет, подождите, не вставайте, пожалуйста. – К ее удивлению, он отыскал шпильки в ее некогда элегантной прическе, снял венок из белых искусственных розочек, за ним последовали три узкие белые ленты, перевитые жемчугом. Она не мешала ему, отчасти потому, что устала после тяжелого дня, а отчасти потому, что его желание помочь ей было – она чувствовала это – вполне искренним.
Выбрав все шпильки, он освободил ее локоны, и они мягкой тяжелой волной упали ей на плечи и каскадом хлынули по спине.
