Ракидель больше не стал ничего говорить.
В последующие дни (море было спокойным, и дни эти протекали безмятежно) Сюзи, являющаяся теперь первым помощником капитана морского судна, уже даже радовалась тому, что ей довелось провести девять лет своей жизни в монастыре урсулинок в Сен-Дени. Некоторые из бытовавших на судне нравов и обычаев, как ни странно, напоминали ей нравы и обычаи, присущие монастырской жизни.
Ее желудок привык к постоянной килевой и бортовой качке, и она теперь ходила по палубе уже гораздо более уверенным шагом, однако та еда, которую готовил кок, была очень похожа на монастырскую пищу; съестные припасы и питьевая вода были все еще свежими. Еду капитану и его ближайшему окружению подавали в кают-компанию: ее туда приносил юнга. Простые матросы принимали пищу на нижней палубе, сидя за примитивными столами или же просто на куче веревок. У всех матросов имелось право на несколько дополнительных сухарей и на «чарку», в которой помещалось вина на два глотка. Разговоры во время приема пищи велись о маршруте, по которому плыло судно, о шансах захватить испанский галеон, о распоряжениях капитана и о том, как жалко было расставаться перед отплытием с женой, матерью или невестой.
В кают-компании за столом разговаривали о политике, науке и литературе. Обсуждалась деятельность банкира Ло – того самого банкира, который, по мнению некоторых людей, в конце концов опустошит королевскую казну (Сюзи мысленно поздравляла себя с тем, что так и не решилась доверить этому человеку свои деньги!). Выражалась надежда на то, что наследник престола, когда взойдет на трон, будет более дальновидным, чем регент, и сумеет по достоинству оценить подвиги тех, кто отправляется в море ради его славы и процветания. Капитан очень редко участвовал в разговоре. Жиль Жиро, второй помощник капитана, открывал рот только для того, чтобы есть. Поэтому чаще всего разглагольствовали за столом священник и врач, соревнуясь друг с другом в стремлении продемонстрировать окружающим свою эрудицию.
– Известно ли вам, господа, каким образом Архимед сжег приблизившийся к Сиракузам римский флот? – спросил как-то раз священник.
Никто этого не знал. Тогда священник стал рассказывать:
– При помощи огромного увеличительного стекла он направил лучи солнца так, что они воспламенили паруса кораблей. Вот почему мне всегда казалось, что наши суда стоило бы оснастить увеличительными стеклами, которые могли бы…
Тут в разговор, перебивая священника, вмешался Ракидель:
– Отец Лефевр, перебирайте-ка лучше свои четки, а искусство навигации и ведения боя предоставьте корсарам.
Священник замолчал, и этим тут же воспользовался врач.
– Древние научили нас буквально всему, – заявил он. – Со времен Гиппократа не было изобретено ничего такого, что…
– И я очень надеюсь, – перебил его Ракидель ироническим тоном, – что врачебные услуги, которые вам придется оказывать на этом судне, будут нести в себе гений Гиппократа, раз у вас нет своего собственного…
Сюзи во время таких приемов пищи откровенно скучала. Она быстро осознала, что если в монастыре без разговоров с мужчинами она обходилась очень даже просто, потому что практически ни с кем из мужчин до этого не общалась, то на этом судне ей явно не хватало женской компании, и она частенько думала об Эдерне, которой никогда бы не пришла в голову идея отправиться в морское плавание и которой очень не понравилась бы жизнь на этом судне и в подобной компании.
Когда первый помощник капитана Антуан Карро не стоял на вахте, он уходил в свою каюту и читал там «Илиаду» и «Одиссею»[66].
Вскоре жизнь на судне стала совершенно однообразной: дни сменяли друг друга без каких-либо интересных событий и неожиданностей. Матросы всегда были чем-то заняты: им приходилось чистить оружие (оно все время покрывалось ржавчиной), штопать порвавшиеся паруса, драить палубы – чтобы смыть с них соль и грязь, – удалять воду, просочившуюся внутрь судна, ремонтировать такелаж и рангоут. Вечером, несмотря на холод и ветер, экипаж собирался на палубе. Играли в кости и карты. Те, кто знал грамоту, читали своим товарищам Библию. Некоторые играли на музыкальных инструментах. Такие матросы пользовались у экипажа наибольшей популярностью. Вокруг них собирались толпой: слушали, подпевали, отбивали ритм. Звуки скрипок и дудок смешивались с шепотом ветра… или с его завываниями.
На седьмой день плавания начался шторм.
Сначала на «Шутницу» неожиданно налетел очень сильный ветер. Затем на поверхности моря стали вздыматься волны, размер которых постепенно увеличивался. Капитан приказал матросам убрать паруса – что те немедленно сделали. Однако это не помешало ветру гнать судно, сильно раскачивающееся на волнах, куда-то по морю. Небо заволокла огромная черная туча. Затем из нее прямо над «Шутницей» пошел сильный дождь. Судно, казалось, вот-вот развалится под объединенным натиском ополчившихся на него огромных волн и проливного дождя. Уже было не ясно, что сейчас – день или ночь: все вокруг погрузилось в темноту. Линия горизонта исчезла, и море слилось с небом. Ветер стал бешено завывать. Море словно взбесилось. Из темноты показалась огромная, как гора, волна и неистово обрушилась на палубу.
Трех человек из экипажа, для которых это было первое плавание, охватило беспокойство, постепенно переросшее в тревогу, а затем в ужас. Этими тремя были оба юнги и первый помощник капитана. Каждый из них невольно думал о том, что под его ногами находится глубокое море, похоже, вознамерившееся их поглотить.
Капитан оставался спокойным, однако его лицо побледнело, приобретя цвет слоновой кости. В его взгляде, правда, чувствовалось больше раздражения, чем страха. На Сюзанну это его спокойствие производило сильное впечатление: лично ей после начала шторма уже несколько раз казалось, что пришел ее смертный час, и она ничего не могла делать, лишь сидеть с обреченным видом в кают-компании.
– Теперь вы знаете, что представляет собой море, – сказал Ракидель, заходя в кают-компанию явно для того, чтобы проверить, в каком состоянии пребывает его первый помощник, и посмеяться над его слабостью. – Вам также следует знать, что сила ветра определяется по возрастающей целым рядом терминов: штиль, тихий, легкий, слабый, умеренный, свежий, сильный, крепкий, очень крепкий, шторм, сильный шторм, жестокий шторм, ураган. Так вот, на нас сейчас налетел ураган.
А прекратится ли когда-нибудь этот ураган?
Укрывшись в своей каюте, отец Лефевр, дрожа от страха, молился. У него имелся молитвенник «для особых случаев». Священник умолял Господа о милосердии, и при этом его губы дрожали, а лицо было мертвенно-бледным.
– Что, вера вам не очень-то помогает, да? – ухмыльнулся капитан, который, продолжая обходить своих подчиненных, заглянул к священнику.
Ветер продолжал неистовствовать и рычать. Он то стихал, то начинал дуть с новой силой – со свистом, завываниями, ревом. Он властвовал над водой – водой моря и водой, падающей с неба. Вода эта не прекращала терзать корпус и оснастку судна – скорлупки, на которую обрушился гнев разбушевавшегося океана.
Каждый раз, когда Сюзанну охватывал ужас, она думала об Антуане, своем покойном муже. Она задавалась вопросом: если ей придется сейчас утонуть в морской пучине, встретит ли она Антуана на небе? Однако неба над ней уже больше не было: его уничтожила буря.
Тем не менее некоторое время спустя шторм начал постепенно стихать. Ветер мало-помалу ослабевал. Успокаивалось и море. Дождь прекратился. Первый помощник капитана Антуан Карро, выйдя из кают-компании, встретил в коридоре, тянущемся вдоль борта, марсового Клода Ле Кама, державшего в зубах свою короткую трубку.
– Если бывают прекрасные бури, то эта буря была прекрасной, – сказал Клод.
– Меня ее красота что-то не впечатлила, – ответила Сюзи.
– Так вы, по-моему, в первый раз вышли в море, помощник капитана!
– Да, вы правы!
Лицо матроса расплылось в широкой улыбке.
