завтра, – пробормотала Молли и душераздирающе зевнула. – На сеновале лягу.
– Там неудобно, а ты устала. – Я смущенно посмотрел на нее. – Ты могла бы лечь в моей комнате. То есть в вашей комнате, которую вы предоставили мне. Я все равно почти никогда не лежу, и постельного белья заказал с запасом, так что… – Она продолжала молча на меня смотреть, и я сдулся. – Извини. Я понимаю, неприлично такое предлагать.
– Эй, вы чего, я согласна! Только давайте-ка мы в окно, не хочу тревожить наших.
«Наших». Как приятно звучит. По той самой дорожке, на которой всего три дня назад произошла столь неудачная романтическая сцена, мы дошли до моего окна. Молли забралась в комнату, – какая же она ловкая, даже скромный размер окна ей не помешал! – а я вспомнил о своих неприятностях с рукой. Подтянулся было одной, но ничего не вышло.
– У вас с плечом что-то, я же вижу, – сжалилась Молли. – Левой рукой совсем не двигаете. Ну-ка…
Она высунулась из окна, обхватила меня за пояс и втащила в окно легко, как ребенка. Я протестующе крякнул, но было поздно, Молли уже поставила меня на пол.
– Могу огонь разжечь, – предложила она.
– Если честно, мне все равно. Я ни тепла, ни холода не чувствую. Разведи, если сама хочешь.
Молли хотела. Она умело разожгла очаг, а я пока одной рукой вытащил из комода новое постельное белье.
– Шелковое, – брякнул я и тут же осекся: получается, снова хвастаюсь богатством. – Очень удобное!
Я даже сделал героическую попытку заправить кровать, чего не делал самостоятельно ни разу в жизни, – мне так хотелось показать себя гостеприимным хозяином! Молли пару минут наблюдала за моими попытками, потом сжалилась, подошла и ловко начала стелить сама. Взбила подушку, спихнула с ног ботинки и, как была, в одежде, завалилась в постель.
– Ой, все, – пробормотала она, едва открывая глаза. – Устала – не могу. Только не уходите без меня. Обещайте, что не уйдете.
– Когда проснешься, я буду здесь, – тихо сказал я, застыв около кровати.
– Вечно вы изворачиваетесь…
На секунду мне показалось, что она с невероятной проницательностью разгадала мой замысел. Я ведь нарочно сказал «буду здесь, когда проснешься» вместо «не уйду». Слова – ценный ресурс, и я всегда старался расходовать его с умом. Но кто может знать меня настолько, чтобы это заметить? Никто.
Хотелось оглядеть свою спину и проверить, как она там, но от этой идеи я отказался. Вдруг Молли проснется и застанет меня полуголым? Это будет совершенно неприлично. Да и без солнечного света отражение вряд ли будет четким… Пожалуй, иногда правду лучше не знать.
Я смотрел на мирно спящую Молли и думал: будь у меня больше времени, она бы, возможно, сумела полюбить меня. Но время было сейчас злейшим моим врагом: под вечер стало тяжелее дышать, вряд ли мне удастся долго протянуть.
Только одна вещь на свете могла бы мне помочь, и я не смог устоять перед соблазном. Если Ирландия – земля чудес, то мне особенно необходимо одно последнее чудо. Близость смерти толкает на поступки, которых в обычный день себе не позволишь.
На этот раз я вышел из комнаты через дверь: неуклюжий прыжок в окно мог разбудить Молли. Фаррелл и Фрейя уже спали, обнявшись, на матрасе, и я беспрепятственно добрался до конюшни. У Фаррелла, к счастью, не хватило сил сразу распрячь лошадей: он только отстегнул их от телеги и поставил отдыхать. Моя лошадь была по-прежнему оседлана, и я за поводья вывел ее наружу. Лошадь шла неохотно – не хотела отрываться от хрупанья сеном, – и я прошептал:
– Извини, старушка. Как только вернемся, я тебя сразу расседлаю, и ты отдохнешь. А пока что…
Влезть на лошадь, имея в распоряжении только одну руку, оказалось крайне сложно, но, когда ты полон решимости, никакие преграды не остановят. Забравшись в седло, я тихо выехал на дорогу, а там уже пустил лошадь во весь опор, кое-как сжимая поводья одной рукой и нелепо подскакивая. Трудно быть красивым наездником, когда весишь не больше собаки, но главное сейчас – как можно скорее добраться до места.
Ночь была безветренной, цветущие сливовые деревья застыли вдоль дороги, как вырезанные из бумаги. Потом начался и закончился Дублин – темно, лишь замок на холме ярко освещен факелами. Затем дорога пошла вдоль моря, и еще через час я был там, куда никогда больше отправиться не планировал: на руинах деревни Тилмароун, той самой, где веками хранился танамор. Той самой, что стала последним пристанищем для сотни восставших мертвецов, которые теперь наконец-то могли спать спокойно.
Я не был тут месяц, и за это время многое изменилось. Фаррелл, чей дом был неподалеку отсюда, развел великолепное цветочное буйство, которое даже в свете луны казалось прекрасным. Посреди цветочного моря лежал искусно обтесанный кем-то из местных валун. Я спешился, оставил лошадь пастись и прочел выбитую на камне надпись:
«Здесь покоятся все, чей вечный сон был потревожен 17 марта 1837 года. Спите мирно, мы храним о вас добрую память». Я коснулся камня и зашагал в сторону моря.
Маргаритка росла поодаль от прочих цветов. Я сразу заметил этот невзрачный розовый кустик – никому и в голову не придет, что под ним таится такое сокровище. «Роза царствует лишь летом, маргаритке – вечно жить»[2], – вспомнил я. Увы, к данному кустику это не относилось. Рассмотрев его ближе, я увидел: цветы засохли. Не опали – высохли, будто их решили сохранить для гербария. Уже предчувствуя недоброе, я опустился на колени и здоровой рукой начал рыть землю вокруг маргаритки. Танамора не было.
Он ведь лежал совсем неглубоко, я хорошо это помнил, я не мог его пропустить. Но мои почти бесчувственные пальцы нащупали лишь мягкую землю – и ни единого осколка зеленого мрамора.
Сам не знаю, на какое чудо, на какое сверхъестественное вмешательство я рассчитывал, но его не случилось. Фаррелл говорил правду, никакой злоумышленник не нашел бы танамор под неприметным цветком. Получается, земля и вправду его забрала. Я лег на землю, тоскливо глядя на увядшие цветы. Раньше мне казалось, что не страшно будет умирать, когда готовишься к этому событию так долго. Я ошибался.
Вернувшись домой, я исполнил данное лошади обещание – расседлал ее, тщательно обтер лежавшей в конюшне тряпкой и оставил жевать сено. К счастью, все спали: Молли даже позу не сменила, а значит, не узнает, что я отлучался на пару часов.
Я подбросил в камин еще дров, сел за стол и записал все события дня – повезло, что пострадала левая рука, а не правая. Когда небо за окном чуть посветлело, я разбудил Молли.
– Идем, – сказал я, с нежностью глядя, как она мило ворочается и
