Александр Никулин в «Отечественных записках» пишет, что «в целом… „степень попадания“ Билимовича в осуществившееся будущее оказалась впечатляюще высока. Автор довольно точно предугадал ход осуществления событий перестройки конца 1980-х – начала 1990-х годов. К сожалению, после крушения СССР мы видим сбывшимися и весьма мрачные варианты развития России, которые сам автор упоминал, но считал маловероятными и крайне нежелательными»[157]. Билимович предлагал будущей России смешанное устройство с «разумной дозой свободы и регулирования», напоминая читателю, что нерегулируемый свободный рынок – «давно пережитая фаза в развитии капиталистического строя». Относительно советского строя он утверждает сохранение тех социальных реформ и учреждений, введенных, пусть с недостатками, при советском строе, которых население России «вовсе не захочет лишиться»[158]. Главное, чтобы в новой России не повторились всем известные социальные конфликты. К сожалению, то, что установилось в России при Ельцине, не соответствовало его предсказаниям. Еще в 1936 году он писал: «…неустанная погоня за рынком и прибылью захватывает всего человека. ‹…› Люди [превращаются] в сыпучий песок, ничем, кроме рынка, более не соединенный»[159].
Из написанного по-английски самое основательное изложение теоретических установок Билимовича принадлежит словенскому экономисту Андрею Сушьяну, пытавшемуся определить его место в истории западной экономической мысли первой половины ХХ века[160]. В отличие от русских экономистов, книгу Билимовича, содержавшую прогноз развития российской экономики после падения советского строя, он считает менее серьезным исследованием, чем прочие, а «Марксизм: изложение и критика» (1954) – недостаточно объективным. Сушьян – профессор экономики в Люблянском университете, где дед много лет преподавал. Я встречалась с ним, когда в 2010 году была в Любляне, в том числе чтобы работать в Словенском архиве. Ученики Билимовича стали лучшими словенскими экономистами: Александр Байт, Любо Сирц и Кирил Жебот.
* * *
Билимовичи прибыли в Любляну в 1920 году, и дед сразу стал профессором экономического, а затем – деканом юридического факультета местного университета; он продолжал активно заниматься наукой (главным образом в 1930-е годы) – публиковал свои работы не только в Югославии, но и в Австрии, Германии и Италии, участвовал в международных конференциях. Он писал об экономических циклах, нейтральности денег и их стоимости во времени; этим темам уделяли много внимания ведущие экономисты, например австриец Ф. А. фон Хайек, будущий лауреат Нобелевской премии. С Хайеком дед в те годы переписывался; переписывался он и с англичанином Дж. М. Кейнсом (создателем Кейнсианской макроэкономической модели); на его книгу «Трактат о деньгах» (1930) написал пространную рецензию в австрийский журнал Zeitschrift fűr Nationalȍkonomie, главный экономический журнал 1930-х годов. С теорией Кейнса и его установкой на активное вмешательство государства в функционирование рыночного хозяйства он во многом соглашался – в отличие, например, от Хайека. В общем, дед сумел вписаться в европейскую академическую жизнь[161], но началась война, приведшая к смене политического строя Югославии. Пришлось снова бежать, бросив не только службу, но и хороший люблянский дом и землю, купленную дедом в Дубровнике и на красивом озере Блед в Словении.
Дед был самым толковым членом моей семьи. В отличие от Шульгиных, которые к богатству не стремились, он, как и Пихно, считал, что покупка недвижимости способствует семейному благосостоянию. Забегу вперед: я хорошо помню, как дед уговаривал моих родителей купить тот замечательный дом в Монтерее, в котором мы жили около трех лет в 1950-е годы вместе с двумя другими русскими семьями (одной из них были Григоровичи-Барские). Фактически это было большое поместье – трехэтажный особняк с огромными эркерами и парком с высокими деревьями и аллеями, по сторонам которых росли сотни гортензий, ручьем с каменными мостиками и т. д. Мы в нем снимали квартиры; наша была самой большой: гостиная кончалась огромным, во всю стену окном в парк. В 1955 году хозяин дома решил его продать – за 27 тысяч долларов; тогда всем казалось, что это очень дорого! Вместо того чтобы купить дом, три семьи сняли значительно худшие квартиры и перестали жить одной дружной компанией. Теперь это поместье стоило бы много миллионов! В нем уже много лет располагается лучший дом для престарелых в Монтерее.
Возвращаюсь в Любляну, где я родилась в начале войны. Когда, ближе к ее концу, возникла угроза прихода коммунистов к власти, дед, как известный антикоммунист русского разлива, уехал вместе с бабушкой (своей второй женой Ниной Гуаданини) в Австрию. Как это ни неправдоподобно, просьбу к администрации Люблянского университета о продлении отпуска он объяснил простудой дочери, моей матери, уже находившейся со мной в Австрии. (О семейном страхе перед простудами – вообще перед болезнями – я пишу в главе о маме.) С этого начались новые опасные мытарства; в конце войны Билимовичи осели в Американской зоне оккупации Германии, в Мюнхене, где дед стал деканом юридического факультета в университете UNRRA для перемещенных лиц, который был организован ООН. После его закрытия он перешел в Американскую школу разведки, в которой преподавал американским офицерам советскую экономику и историю компартии на русском языке. Нетрудно предположить, что они получили крайне негативную оценку этой истории.
Школа находилась в Обераммергау, исключительно красивом приальпийском городке в Баварии, известном театрализованными постановками «Страстей Христовых». Оттуда мы с дедом однажды отправились в Гармиш-Партенкирхен и поднялись на фуникулере на Цугшпитце, самую высокую гору в Германии, получив неизгладимые впечатления. Я тогда очень любила собирать цветы и привезла оттуда, чтобы засушить, редкий альпийский цветок эдельвейс. Из бытности деда в Обераммергау мне запомнилась очередная смешная история – о том, как какой-то молодой американец спросил его, знал ли он лично братьев Карамазовых. Дедушка наверняка рассказывал студентам о разных русских знаменитостях, с которыми был знаком, вот только неизвестно, являлся ли этот вопрос ироническим или же был проявлением невежества, хотя и не полного – офицер если и не читал «Братьев Карамазовых», то хотя бы слышал о них. Так или иначе, он отметил в своем преподавателе отменный name-dropping.
Похожий смешной случай произошел со мной, когда я начала преподавать в Университете Южной Калифорнии. Один из курсов, который мне пришлось вести, назывался «Русская революционная мысль». То, что я о ней практически ничего не знала, заведующего кафедрой не смутило. Пришлось читать про нее, готовясь к каждой лекции буквально накануне! Студенты, похоже, моей неосведомленности не сознавали; напротив, им казалось, что я очень даже «вовлечена» в этот предмет, – один из них спросил меня, которой тогда было двадцать шесть, что я делала во время русской революции! Из вопроса ясно, что студент не отличал 1960-х годов от 1917-го и совершенно не обладал историческим сознанием.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
