Мне только жаль, что ни дед, ни мать не дожили до возвращения его трудов на родину. Я пишу о нем и читаю его работы в новых российских изданиях за них, как бы исполняя миссию старой эмиграции – вернуться в Россию, пусть и «виртуально». Еще более жаль, что я многого с дедушкой не обсудила, в том числе Франка, Бердяева и Степуна, но при его жизни я была слишком молода и плохо знакома с их трудами. Его письма к Струве (с которым он дружил; они защищали друг у друга диссертации!) хранятся в том же Гуверовском архиве; в некоторых из них дедушка дает ему практические советы – как финансировать эмигрантскую газету «Россия» (с подзаголовком «Орган национальной мысли и освободительной борьбы»), продолжением которой стала «Россия и славянство». (Мама говорила, что Струве был человеком «бестолковым».) Шла в их переписке речь и о долге, который дед постепенно возвращал Струве (во врангелевском Крыму, перед эвакуацией, тот одолжил ему денег), и о деньгах, которые дед посылал ему на газету[165].
Возвращаясь к Франку – мне было бы очень интересно поговорить с дедом о нем, в особенности о его статье «Этика нигилизма» в «Вехах» (1909), произведшей на меня в свое время сильное впечатление. Неожиданным для меня тогда было утверждение Франка о том, что русская интеллигенция отвергала «накопление богатства, материального и духовного», которое и есть главное «условие прогресса и действительного успеха человеческой жизни»[166]. Прочитав эту статью, я глубже осознала неприятие интеллигенцией буржуазных ценностей и поняла, что родители воспитывали во мне все то же неприятие. «Чтобы созидать богатство, нужно любить его», – пишет Франк; интеллигенция же «любит только справедливое распределение богатства»[167]. Он сравнивает русского интеллигента-нигилиста (вроде Базарова) с монахом, живущим аскетической жизнью, но не любящим человека. Вместо того чтобы творческим трудом укреплять народное благополучие, такой интеллигент его разрушает, «ведет паразитическое существование на народном теле»[168]. Думаю, что деду «Этика нигилизма», которую он, безусловно, читал, пришлась по душе. (Вспоминаются его советы о покупке дома – притом что он, как и Франк, ценил не только материальную, но и духовную сторону «хозяйственности».)
К сожалению, я мало расспрашивала деда о его жизни: об университете, о родителях[169], о его отношениях с Пихно и Шульгиными, о том, как он чувствовал себя в их среде, о положении человека, приехавшего из глубокой провинции. Ведь он вышел из совсем другой семьи, о которой я, впрочем, практически ничего не знаю – кроме того, что все дети этой семьи, как и их отец, получили высшее образование, а талантливые и амбициозные сыновья даже стали докторами наук. Почему-то я не задавала этих вопросов и маме, а ведь могла бы – я много расспрашивала ее о Шульгиных. Дед, например, и с первой, и со второй женой был на «вы» и обращались они друг к другу по имени и отчеству. Мне уже в юности эта манера казалась странной, но я ни у кого не удосужилась спросить, откуда она пошла, пусть это и было принято у многих. Дед много говорил о Столыпине. Я знаю, что он был на его похоронах, но было бы интересно узнать подробности, в том числе относящиеся к тем чувствам, которые дед тогда испытывал. Мы с ним о его эмоциях не говорили – а я ведь уже много лет интересуюсь историей чувств.
В Сан-Франциско жила старшая дочь Столыпина, Мария фон Бок, с которой дед был знаком и которую часто навещал, однажды взяв с собой меня. Старушка жила в маленькой подвальной квартирке. Пока они беседовали, я рассматривала ее семейные фотографии, густо развешанные на стене; разумеется, на почетном месте висел снимок отца. У меня остались ее письма к деду и ее «Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине» (1953) с дарственной надписью по старой орфографии: «Глубокоуважаемому Профессору Александру Дмитрiевичу Билимовичу съ благодарностью отъ автора». В этой книге тоже много дедушкиных пометок на полях, но без критики. У сестры деда я познакомилась с правнуком Столыпина, Гериком Ренненкампфом, которого помогала воспитывать все та же Мария Петровна фон Бок.
В Сан-Франциско он участвовал в русской общественной жизни, читал лекции в Русском центре – например, на праздновании столетия отмены крепостного права и на Дне русского ребенка. Его главным культурно-просветительским детищем была Русская Матица, которую он основал еще в 1924 году в Любляне, после чего русские Матицы (по образцу других славянских Матиц, в разные времена существовавших за границей) появились и в Сербии, и в Хорватии. Их главной задачей было сохранение в эмиграции русской культуры и национальной идентичности, а в деятельность входили воспитание детей, организация лекций, концертов и театральных представлений, издательские проекты и прежде всего – создание библиотеки, выписывавшей все русские новинки, в том числе из Советского Союза. Мама любила рассказывать, как однажды библиотекарь принес бабушке Алле литературную новинку – «Зависть» Юрия Олеши, та открыла книгу и прочла первую фразу: «Он поет по утрам в клозете». Тогда эта фраза казалась неприличной. Библиотекарь смутился и, извинившись, сказал, что все перепутал, что хотел отнести «Зависть» кому-то другому.
«Два идиота». Е. В. Спекторский и А. Д. Билимович. Любляна (конец 1930-х)
Дед был первым председателем люблянской Матицы; его сменил профессор Е. В. Спекторский, правовед и социальный философ, переехавший в Любляну из Белграда, где преподавал в университете. Они с дедом подружились еще в Киеве; Спекторский был последним свободно избранным (в 1918 году) ректором Киевского университета[170]. (На обороте фотографии деда и Спекторского в Любляне мама написала: «два идиота».) В некрологе дед пишет об эмигрантской «травле замалчивания» Спекторского – «травле глубокого ученого, имеющего несчастье быть не созвучным тем, кто обладает издательскими возможностями»; имелось в виду, что Спекторский критиковал «ложных новаторов», то есть тех, кто поддавался последней моде. При этом дед с иронией отзывается о любви Спекторского к цитированию: «Однажды я шутя предложил Евгению Васильевичу… написать что-нибудь, не приведя ни одной цитаты. Евгений Васильевич, смеясь, сказал: „Зачем я буду говорить сам, если я могу заставить излагать мои мысли Платона или Аристотеля? Я предпочитаю не быть одиноким, а находиться в хорошем обществе“»[171].
Паломничество в часовню Св. Владимира. Словенские Альпы (начало 1930-х)
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
