Три человека стояли рядом, и трудно было придумать больший контраст — высокий и худощавый И.Д.К. в потрепанных джинсах и выгоревшей куртке, Йосеф Дари, черно-белый в своем костюме, будто овеществленный кадр старой киноленты, и Дина, стоявшая между ними, в короткой широкой юбчонке и — по контрасту — закрытой до шеи блузке, женщина, выглядевшая девочкой.
Первым исчез Йосеф — должно быть, его духовный контакт с высшей силой оказался более прочным. Вторым — И.Д.К. На несколько мгновений Дина осталась одна, но не почувствовала этого, давая Хаиму и родителям четкие наставления и собираясь проследить за выполнением. Хаим сказал, не просыпаясь: "Хорошо, мамочка", а отец мысленно отвернулся — он не любил, когда ему приказывали.
Дина улыбнулась и последовала за И.Д.К.
Часть вторая. ШЕМОТ (ИМЕНА)
Болело в голове. Он знал это точно, но не чувствовал. Он чувствовал, как пот стекает по лицу, и подгибаются ноги от усталости, но не знал, с ним ли это происходит. И еще ему казалось, что звезды на небе (Господи! миллиарды! их не могло быть столько…) перемещались с одних мест на другие, то приближаясь друг к другу, то расходясь в стороны, но уж этого быть не могло никак.
Под ногами был песок пустыни, но он не видел своих ног, он только понимал, что если они подгибаются от усталости (почти сутки не останавливался даже на миг), то должны же они существовать не только в его воображении!
Ни Дины, ни Йосефа не было рядом. Вообще никого не было до самого горизонта. Никого и ничего. Ни травинки, ни чахлого кустика. Впрочем, было довольно темно — даже миллиард звезд не способен дать столько света, сколько одна полная луна.
Странно, что он не испытывал удивления — усталость, боль, холод, но удивления не было, потому что он знал: так и должно быть..
Он не помнил, испугался ли в тот момент, когда салон с низким журнальным столом, потрепанным диваном и телевизором исчез, и сразу дохнуло жаром будто из печи, а ноги оказались по щиколотку погружены в раскаленный песок.
"Я не на Земле," — была первая связная мысль после долгих (скольких?) часов блужданий по песку, камням и скалам. Только сейчас он понял, что бродил, имея в виду определенную цель: нужно было непременно отыскать Дину и Йосефа.
"Я не на Земле," — подумал он опять, доверяя очевидности. Совершенно чужое небо — прежде всего. Чужая тяжесть — он только сейчас понял, почему было вовсе не трудно перепрыгивать с валуна на валун. И еще: чужой воздух. Дышать было легко, кислорода хватало, но при каждом вдохе в ноздри проникал запах, который он не мог бы ни определить, ни описать, даже с помощью сравнений, потому что не мог ни вспомнить, ни придумать ничего похожего.
Он стянул с себя куртку (давно надо бы, но ему даже эта элементарная мысль не приходила в голову), расстегнул до пояса рубашку. Жаркий язык лизнул тело. В кармане куртки он нащупал дискеты и подумал, что именно они — единственно нужные ему, — стали совершенно лишними. Компьютеров здесь нет, а программа все равно уже включилась полностью.
Не было никакого смысла стоять на месте, но и идти, не зная цели, смысла тоже не было.
Он бросил куртку на землю и опустился на нее, подогнув ноги. Сидеть было жестко, сквозь ткань чувствовались острые грани мелких камней.
Кольнул страх — подобное чувство возникло у него, когда он спустился с борта «Боинга» на летное поле аэропорта Бен— Гуриона. Кончилась прежняя жизнь, началась новая, и было страшно. Но тогда он хотя бы знал, что с ним может произойти через час, день и даже месяц. Мог мысленно планировать. Сейчас он не знал ничего — даже того, в каком порту оказался. Единственное, что не позволяло немедленно впасть в панику — убежденность в жесткой логичности происходящего. Генетическая программа включена. Он стал таким, каким предполагали видеть человека те (тот?), кто создавал Код. Физические законы, к которым он привык, оказались нарушены? Возможно. Значит, нужно разобраться в физических законах, к которым он еще не привык. Если вчера он не очень-то и поражался, телепортируя себя на расстояние в несколько километров, то нужно понять, что между сантиметром и световым годом нет принципиальной разницы. Если можно перемещаться (в подпространстве?) на расстояние мизинца, то какой закон помешает сложить триллион мизинцев?
В конце концов, «почему» — вовсе не первый вопрос, на который он должен непременно ответить. Важнее — зачем?
Он не разбирался в астрономии настолько, чтобы по расположению звезд определить звездную систему или — тем более — отыскать Солнце, если оно вообще есть в этой Вселенной. Можно подождать несколько часов и рассчитать — вокруг какой точки обращается небесный свод, определить направление на полюс. И что это даст? Ему все равно, где здесь север, поскольку он не знает, что может на севере находиться.
Он рассуждал так, будто ничего не изменилось в его организме. Изменилось все. Он стал другим. Каким — он не имел ни малейшего представления. Значит, и логика поведения должна быть иной. Какой? Это известно ей самой — логике, а не ему с его устаревшим образом мысли (кстати, почему, если изменился организм, мысль, процесс принятия решений остались на прежнем уровне?). Значит, нужно прекратить рассуждения и сделать первое, что придет в голову.
Он закрыл глаза, опустил голову на грудь, сложил руки на коленях. Полностью расслабиться не удавалось, поза была неудобной. "Дина!" — позвал он. Ему послышался слабый ответ, но это была, конечно, игра воображения.
Прошла минута, прежде чем он понял (и опять испугался), что острые камешки больше не мешают ему сидеть. Он открыл глаза и вскочил на ноги.
Если бы он не отбежал метров на пять, то наверняка был бы смыт волной. Способность слышать вернулась через несколько секунд после способности видеть, и львиный рык падавшей водяной лавины настиг его, когда ноги увязли в глубоком и рыхлом пляжном песке. Наверняка это был океан, а не какое— нибудь небольшое море вроде Средиземного, хотя и там однажды он видел валы, бежавшие на берег подобно орде захватчиков, убежденных в полной безнаказанности.
Он огляделся по сторонам, когда сердце перестало колотиться о ребра. Рубашка стала влажной от брызг, мелкие капельки падали на лицо, и, облизнув губы, он с удивлением обнаружил, что вода не соленая. Привкус у нее был, но вовсе не тот, какого можно было бы ждать от капли из океанского прибоя.
Он постоял, заново привыкая к темноте, и начал различать уходившие в небытие ночи барханы, а присмотревшись, разглядел на пределе видимости очень слабые огоньки на горизонте или на чем-то, что служило горизонтом во тьме. Просто между мерцанием звезд и чернотой земли он углядел тонкую линию немерцавших огоньков. Может быть, если бы не грохот прибоя, он и услышал бы что-нибудь (голоса? рокот двигателей? молитву?).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
