как по телу растекается знакомое тепло, как внизу живота все натягивается в предвкушении близости.
— Хочу тебя, — сказала просто и позволила Саша снять с меня платье и белье. Он почти не касался меня, пока раздевал, и это делало притяжение, возникшее между нами, еще сильнее, обостряло предвкушение от прикосновения. Саша заметил тонкую полоску шрама внизу живота, оставшуюся после операции. Не успела я подумать, что она может показаться ему некрасивой и оттолкнуть, как он покрыл ее поцелуями, легкими, как прикосновение перышка, трепетными, нежными. Он скользил поцелуями по моему телу, оживляя меня ласками, показывая, что я все еще красива и желанна несмотря на то что произошло. Его нежность и любовь стирали воспоминания о боли, исцеляли меня.
— Милая, Лена. Любимая моя, — шептал он между поцелуями и ласками, изучая мое тело губами и ладонями, пока я изучала его, открывала его для себя. Твердые мышцы, гладкую упругую кожу, родинки, мягкие волоски на груди и животе. Тело древнего атлета, прекрасное в своей наготе, сильное, крепкое, надежное.
— Люби меня, Саша. Люби меня, пожалуйста… — шептала сухими, зацелованными губами, отдаваясь пробуждавшемуся во мне чувству, отдаваясь своему мужчине так, словно и не было никогда других.
И он любил…
Всю ночь, до нежно-голубого рассвета над океаном, до зефирно-розовых облаков, тронутых первыми лучами солнца. Мы заснули в объятиях друг друга, связанные нежностью, игрушечные муж и жена, но настоящие возлюбленные.
Проснулась от легкого прикосновения к обнаженной спине. Саша провел по коже кончиками пальцев, осторожно забирая меня из объятий Морфея, чтобы я принадлежала только ему.
— Только не пугайся, — сказал он заговорщицким шепотом и провел вдоль позвоночника, заставив затрепетать каждую клеточку моего тела, — Рита проснулась и уже пару раз прошла мимо двери, выразительно топая ножками, пора вставать, — добавил он.
Я почувствовала, как щеки обожгло румянцем, мы лежали под одеялом, прикрытые, но все равно стало ужасно неловко.
Потерлась щекой о его грудь, мне было так спокойно, тепло и уютно, что вставать не хотелось совершенно. Рядом с Сашей я чувствовала себя в безопасности, хотя еще ни одна из наших проблем не разрешилась.
— Мне было хорошо ночью, — я провела ладонью по его груди, шее, погладила подбородок с отросшей щетиной, колется. Улыбнулась и прижалась к Саше, — не хочу вставать.
Он перехватил мою ладонь и поцеловал с тыльной стороны.
— Мне тоже, милая, — он снова погладил меня по спине, нахмурился, словно хотел сказать что-то еще и это что-то его тяготило, — Лена, я понимаю, почему ты вчера сказала, что не хочешь детей, боишься новой потери, но я был бы очень счастлив, если бы ты стала не только моей женой, но матерью моих детей. Я люблю Риту, она моя дочь. Но я бы хотел, чтобы в тебе росла частичка меня.
Попыталась высвободиться, не готова была говорить о таком, не готова была думать о детях, я все для себя решила. Нет, никогда, больше никогда я не переживу подобной боли. Зря я вчера дала Саше надежду на большее, зря отдалась ему этой ночью. Потому что это правильно, общие дети. Но я не смогу, больше не смогу.
Саша не позволил мне высвободиться, наоборот, обнял крепче.
— Тш-ш-ш-ш, милая, тихо, — поцеловал меня в макушку, в лоб, взял за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза, — я понимаю тебя. И не давлю, если ты не сможешь преодолеть страх, будем растить Риту. Я больше никогда об этом не заговорю, но должен был сказать тебе о своих чувствах. Я люблю тебя и хочу, чтобы у нас были общие дети. Но я пойму, если ты не захочешь.
— Саша, дело не в тебе… я не смогу пережить такую боль еще раз, просто не смогу…
— Я понимаю, милая, прости, что растревожил эту рану. Прости.
Он гладил меня по спине и волосам, пока я не успокоилась, пока не перестала дрожать.
За дверью снова раздался выразительный топоток, Рита давала понять, что ждет, когда мы встанем.
Моя девочка. Доченька.
Я хотела еще детей, хотела всем сердцем, но я бы не перенесла смерти еще одного ребенка. Наверное, это эгоистично и неправильно.
— Саша, я не хочу давать тебе ложную надежду, но если я когда-нибудь буду готова, то я бы хотела, чтобы ты стал отцом моего ребенка, — посмотрела Саше в глаза и радость, промелькнувшая в них, больно уколола меня в сердце. Потому что я не была готова, сейчас точно не была готова забеременеть снова.
Глава 36
С грустью прошлась по комнатам, Саша опаздывал, говорил, что вернется за час до отъезда, чтобы успеть принять душ и переодеться перед полетом. Он должен был вернуться двадцать минут назад, но его все не было. Рита увлеченно рисовала розового жирафа, слава Богу, на бумаге, а не на стене. Дочка сидела на полу у журнального столика и увлеченно выводила на брюхе жирафа сиреневые сердечки.
Чемоданы давно ждали в багажнике автомобиля, удивительно сколько веще у нас накопилось за четыре месяца, которые мы провели в Намибии. И не только одежда, но и сувениры, африканские жутковатые маски, которые Саша грозил повесить в нашей спальне дома.
Дома… присела на краешек кровати, провела ладонью по покрывалу. Так странно, я теперь свободная женщина. Удивилась, когда Егор отозвал своих церберов и даже согласился передать все имущество, которое должен был по брачному договору, выплатил компенсацию и передал с адвокатом письмо. Оно так и лежало нераскрытое в одном из чемоданов, не хотела знать, что он написал мне, но и сжечь рука не поднялась. Теперь мы с Сашей могли пожениться и спокойно вернуться домой. Домой…
Я его не видела ни разу, мой новый дом.
Мой дом был там, где ждали Саша и Рита. Неважно в какой стране или городе. Они мое сердце. Дочка загадочно улыбалась, поглядывая на нас, тем утром, когда мы смущенные вышли из одной спальни. Зато больше не задавала вопросов, а наша игрушечная семья начала превращаться в настоящую. Единственное, что мне не давало покоя — это Сашины слова о детях, наших общих детях. Даже лежа с ним в одной постели, в надежном кольце его рук, я иногда просыпалась от кошмаров, плакала, зажав рот ладонями, чтобы не разбудить Сашу. А когда вспоминала, что вот также раньше рыдала, скрываясь от Егора, то плакала еще сильнее. Но в отличие от мужа, Саша всегда просыпался, как бы тихо я себя ни вела. Не говорил ничего, понимал, что любые слова сделают только больнее. Он обнимал
