таким свежим, словно и не прошло двух месяцев. Лили специально не стала трогать свитер, наверное, знала, что я захочу обнять его.
Я прижала его к себе так сильно, будто хотела, чтобы запах с этого свитера навечно стал запахом моей кожи. Я знала, что теперь я буду с ним спать, буду в нем ходить, и я вряд ли когда-нибудь решусь постирать его, потому что этот свитер насквозь пропитан Ником.
И я не хочу, не хочу, чтобы он уходил. Иллюзия того, что он только что снял его и ушел на работу, так реальна, что к горлу подкатил новый отчаянный вой.
Боже, надеюсь соседи этого не слышат. Хотя, мне все равно.
Я цеплялась за свитер, как ребенок за первую игрушку в своей жизни. Глаза то и дело падали на вещи, которые принадлежали Доминику: его любимая кружка, фотографии, расставленные на полках возле телевизора, фотоаппарат, работы на стенах…все, каждая вещь этого дома была пронизана Ником. Весь дом был им. Но его здесь больше не было.
– Малыш, не плачь пожалуйста. Теперь ты вышла из больницы, и я жду от тебя действий, – я плюхнулась в кресло и увидела Ника на диване: он лежал на подушках и с осуждением смотрел на меня. – Ты должна продолжить свою карьеру. Должна пойти в зал, как мы делали вместе. И ты обязана сопровождать Лили на всех ее субботних вылазках, иначе она снова наделает глупостей, – он подмигнул мне с улыбкой, которая показывала его ямочки на щеках.
Я ненавидела то, что он улыбался мне. То, как легко ему было. От мысли, что он совершенно не испытывает несчастья от нашей разлуки, мне становилось хуже. Почему?
– Тебе совсем все равно, да? Неужели тебе не больно, Ник?
– Я не чувствую боли, малышка. Ну, перестань, – он вдруг материализовался совсем рядом со мной и начал вытирать мои слезы пальцами. – Если бы и я грустил, ты бы совсем раскисла. А я этого не хочу. Я хочу увидеть, как ты пришла в себя, и уйти.
– Куда уйти?
Он молча посмотрел на меня – в его ореховых глазах отразилась какая-то тайна, неподвластная человеческому сознанию.
– Я должен идти дальше. Но я не могу. Пока ты…пока не уверен, что с тобой все будет хорошо, – он опустился, заглянув мне в глаза.
– Я хочу, чтобы ты вернулся. Я по-прежнему верю в это…, – я отбросила в сторону свитер и тут же ухватилась за края его рубашки. Ник отрицательно покачал головой —холодный, отстранённый, чужой. – Ты меня больше не любишь?
Взгляд Ника потух. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но будто не решался: он всегда так делал, когда не знал, как мне объяснить сложные вещи. Например, что-то что касалось его работы, строительства и других вещей, в которых я не разбиралась.
– Моя любовь к тебе изменилась. Стала еще сильнее, – наконец произнес он тихо-тихо. Я чувствовала, что ему тоже больно, но он сдерживается – как будто ему нельзя проявлять чувства. – Именно поэтому я хочу видеть тебя счастливой. Если я буду держаться за тебя так же, как ты за меня…ты сойдешь с ума, Мика. А я этого не хочу. Тебе и так нужна помощь…это неправильно, что ты видишь меня.
Я моргнула. На самом деле в комнате никого не было. Здесь не было Ника, я лишь хорошо представляла его присутствие у себя в голове, а его ответы звучали так правдоподобно, что я, порой, уже не могла отличить реальность от выдумки. Я действительно сходила с ума…если бы Лили об этом узнала. Если бы мама об этом узнала…
Если бы хоть один живой человек об этом узнал, они бы не отходили от меня ни на секунду.
– Я хочу засыпать с тобой, как раньше. Я замерзну без тебя, – пропищала я, давясь остатками слез. А потом я обняла его за плечи – как бы я не старалась, тут моя фантазия работала уже плохо. Его тепла я не чувствовала. Я могла лишь вспомнить до мельчайших деталей, каково это обнимать его. Утыкаться носом в его шею, зная, каждый шрам, каждый дюйм на теле.
– Я всегда буду с тобой, ты высечена в моем сердце, – прошептал он, и я почти почувствовала, как он обнимает меня в ответ, крепко прижимая к себе.
«Да, только твоего сердца больше тоже нет. Его сожгли вместе с тобой.» – пронеслось в мыслях, прежде чем Ник исчез, и я засела в кресле с его джемпером и фотографией до поздней ночи.
***
В нашем с Ником доме мне не стало хуже. Было также паршиво, как и в больнице, просто, теперь ко мне вернулась способность нормально двигаться. Врач сказал, что, если бы не моя сила воли, я бы вряд ли смогла нормально передвигаться – хорошо, что я вовремя взялась за свою ногу и заново научилась ходить. В костылях я больше не нуждалась и, несмотря на отсутствие настроения и желания, выходила на улицу каждый день понаблюдать за соседями, которые жили полной жизнью. Джаред был учеником старших классов и частенько закатывал в доме тусовки, но я закрывала на это глаза и не вызывала полицию.
В моей жизни почти ничего не изменилось: я все так же заваривала кружку чая – для себя, и кофе – для Ника, а вечером сливала уже давно остывший капучинно в унитаз. Ужин я накрывала для двоих, а потом половину отдавала коту, половину выбрасывала. В ванной по-прежнему стояли две зубные щетки, а одежда Ника оставалась нетронутой – правая часть гардеробной была как всегда полна его вещами. Я любила по утрам прикасаться к его рубашкам, представляя, как он выбирает одну из них, чтобы одеть на работу.
Все было как всегда. Я словно застряла в ожидании Ника, а на все попытки Лили, Сэта и остальных своих друзей выманить меня куда-либо я отвечала категорическим отказом.
Я уже не замечала, как секунды превращались в минуты, минуты в дни, а дни в недели. Время побежало так быстро, будто надсмехалось надо мной: «посмотри, я бегу, а ты меня не ценишь».
Не знаю, что было бы дальше, если бы не звонок, который заставил меня сдвинуться с мертвой точкой. А точнее, немного пошевелить своей задницей.
– Здравствуйте, мисисс Янг? – я услышала приятный женский голос.
– Да, это я.
– Три месяца назад вы подавали нам заявку и свое портфолио. Мы посмотрели ваши работы и готовы пригласить вас на кастинг. Вы снимались в новых проектах последние три месяца? Может, вам есть что
