— Господи, — вздыхает Холлоран. Почти смеётся. Он так спокоен.
Я высовываю язык. — Дерьмо какое-то.
Но мужчина только ухмыляется, придвигаясь ближе.
— Ты не скажешь этого, когда...
— Хватит уже, — рычит Холлоран. Смех исчезает. — Клем...
— Погоди-ка. Я тебя знаю... — говорит мужчина. — Ты тот певец.
— Тут много певцов. Всего хорошего. — Холлоран мягко пытается увести меня, а я хватаюсь за стакан, как за последний спасательный круг. Но мужик хватает его за руку, останавливая. В моей голове толпа дружно ахает: ууууу.
Холлоран смотрит на него исподлобья. — Ты, должно быть, шутишь.
— Девушка хочет остаться.
Я щурюсь. У мужика под носом белая пыль.
Холлоран расширяет глаза — явно сдерживает смех. Похоже, я сказала это вслух. Слишком пьяна, чтобы стыдиться, и мысленно добавляю ещё один плюсик в список Почему я люблю пить.
— Возможно, — спокойно отвечает Холлоран, — но у неё автобус.
Лицо Загара краснеет до предела его бронзового тона.
— Послушай ты, длинноволосый, Боно-недо...
Он не успевает договорить. Холлоран, не напрягаясь, освобождает руку и подхватывает меня на руки, как какую-то героиню. Выносит прямиком с вечеринки, а мир кувыркается. Хочу возмущённо бить ногами, как в фильмах: Поставь меня, чудовище! — но его руки крепкие, как стволы деревьев. А грудь... мягче, чем моя койка в автобусе. Я прижимаюсь к нему, как новорождённый котёнок.
— У меня кружится голова, — признаюсь я.
— Так бывает, когда пьёшь, сколько весишь, — отвечает он.
— Я была такой грубой с тобой.
— Да ну, — он шагает по дорожке, даже не запыхавшись. — Ты просто была честной.
— Но я не была.
Он молчит, и мне снова хочется выпить.
— Надо было тебе ударить того мужика, — добавляю я через пару секунд. Честно говоря, жаль, что я не ударила его сама.
— Не думаю, что это бы помогло.
— Зато было бы чертовски приятно.
— Насилие редко приятно.
Я раздражённо фыркаю ему в грудь, но случайно вдыхаю его запах — мыло и дождь. Я отчаянно хочу вдохнуть ещё. Алкоголь делает меня смелее — я зарываюсь лицом ему в ключицу и обвиваю шею руками. Вырвавшийся вздох звучит так, будто я откусила кусочек тёплого пончика.
Мышцы под курткой напрягаются. Я настолько близко, что слышу, как ускоряется его сердце. Но он не отстраняется — наоборот, держит меня крепче, позволяя ощупать его грудь и плечи. Я провожу пальцами по его шее, по щетине на подбородке и кадыке. Воспоминания о нашем поцелуе вспыхивают, и я прижимаюсь сильнее, будто хочу раствориться в его весе.
— Чёрт, — выдыхает Холлоран.
Я отрываюсь от него, стараясь не вырвать от кружащегося мира. — Что?
— Автобус уехал.
По какой-то причине это кажется мне самым смешным, что я когда-либо слышала. Автобус — наш автобус — уехал без своей звезды. Я смеюсь так сильно, что чихаю и выпускаю соплю. Сегодня я — настоящая принцесса.
— Рад, что тебе весело, — бурчит он, но я слышу в его голосе тепло.
— Можешь меня поставить, — выдыхаю, всё ещё смеясь. Автобус уехал потому, что Холлоран тащил меня — женщину, которая вообще-то не пьёт — прочь от бара. Ещё смех. Ещё сопли. Холлоран меня не ставит. Вместо этого он торопливо несёт нас обратно внутрь, где музыка кружит голову ещё сильнее. Кажется, эта вечеринка закончится только в следующем году.
Холлоран говорит с неким пятнистым силуэтом Ретта, но я ничего не слышу. Всё вибрирует, переливается чёрными точками и гулким басом. Я смутно осознаю, что всё ещё в его руках, как тряпичная кукла, и ко мне наконец подкрадывается смущение. Я начинаю извиваться, требуя, чтобы он поставил меня на пол, но Холлоран только крепче прижимает.
— Перестань, — говорит он мне прямо в ухо.
— Тебе идёт быть рыцарем в сияющих доспехах, Томми, — шутит Ретт.
— Он не рыцарь, он просто из Ирландии.
— О, чёрт, — смеётся Ретт. — Её точно надо оставить.
— Ей нужен сон, — бурчит Холлоран, прижимая меня к груди ещё крепче.
Я не успеваю ответить — Холлоран уже поднимается по лестнице. Здесь тише, а когда он заходит в тёмную комнату и закрывает за нами дверь, становится почти спокойно. Он осторожно опускает меня на кровать. Простыни прохладные, и пока я наслаждаюсь этим ощущением, Холлоран включает прикроватную лампу.
Я моргаю, не сразу осознавая, что вообще закрывала глаза. Комната немного плывёт, но я различаю телевизор, меховой плед, белое постельное бельё, пару огромных свечей на камине… Комната прямо как из MTV Cribs. Кто-то точно уже говорил здесь: «Здесь творится волшебство.»
Музыку снизу всё ещё слышно, но приглушённо. Только теперь я замечаю, что Холлоран говорит по телефону, его взгляд при этом скользит по мне, оценивая.
— Ну что ж, не на автобусе же мы, — произносит он в трубку.
Пауза. С другой стороны слышен мужской смех.
У меня болят щиколотки. Я полна решимости снять эти проклятые шпильки. Тяну изо всех сил — почти... вот-вот...
И с грохотом падаю с кровати прямо на бетонный пол, локтем вниз. Боль вспыхивает и я скулю, как щенок.
— Чёрт, — говорит Холлоран в трубку, уже спеша ко мне. — Да. — Короткая пауза, он поднимает меня и усаживает обратно на кровать. — Милая Клем разбилась, — сообщает он, держа телефон между ухом и плечом и осматривая меня на предмет повреждений. В глазах слёзы, и их становится больше, когда он находит мой локоть. — Встретимся в Портленде на саундчеке. Просто скажи Джен, что это я. — Слушает, пока устраивает меня поудобнее, подкладывая под руку подушку. На том конце снова смеются. — Да пошёл ты, — добродушно отвечает он. Ещё пауза и искреннее: — Ладно, спасибо.
Он садится на край кровати и берёт мои ноги себе на колени. Осторожно расстёгивает пряжки моих злосчастных каблуков, и они падают на пол. Кровь возвращается в стопы, распирая все места, где обувь перекрывала её путь.
— Нас теперь накажут? — мой голос как у семилетней. Локоть пульсирует, подбородок предательски дрожит.
В мягком свете лампы его взгляд встречается с моим, а большой палец нежно поглаживает мою щиколотку.
— Нет, любовь, — тихо отвечает он.
И вот у меня первая претензия к алкоголю: зрение расплывается, и я не вижу выражения его лица, когда он произносит это слово. Я знаю, что он не хотел меня так назвать. Но на миг позволяю себе поверить, что это не оговорка. Что он — мой, а я — его. И какая-то часть меня — та, что, как я всегда думала, давно утрачена, но, вероятно, никогда и не существовала, — оживает от этой мысли.
Когда я приподнимаюсь, чтобы взглянуть на локоть, Холлоран тяжело втягивает воздух и наклоняется ближе. Его рука касается моего плеча, кожа вспыхивает — но он просто поправляет сползшую лямку платья. Его взгляд всё это время не отрывается от моего лица.
— Я без лифчика, и это всё из-за Молли.
— При других обстоятельствах я бы одарил Молли чем-нибудь за это. Своим домом. Возможно, первенцем.
Я фыркаю и падаю обратно в подушки. Всё вокруг будто под водой. Его великолепная челюсть и волосы сияют в свете лампы. В какой-то момент он приоткрыл окно, и вместе с потоками свежего ночного воздуха в комнату чуть громче врывается музыка. Мы сидим в этой пропитанной музыкой тишине, мои ноги по-прежнему на его коленях.
Мы едем по дороге в никуда, заходи внутрь…
— Я обожаю эту песню, — бормочу. Голова кружится, будто карусель на ускорении.
— Talking Heads, — тихо соглашается он.
Поедем по дороге в никуда, мы совершим эту поездку...
— Это про меня, — говорю я. — Мчусь в никуда. Мой гимн.
Холлоран поворачивается ко мне, чуть склоняя голову. Через секунду, осознав, что я имела в виду, выдыхает:
— Господи, Клем.
От его жалости у меня сводит живот. Жалости и… алкоголя.
Я срываюсь с кровати и успеваю добежать до ванной как раз вовремя, чтобы выплеснуть в унитаз все сегодняшние ошибки.
17
Я просыпаюсь от такой чудовищной пульсации в голове, что первое, о чём думаю — я, наверное, получила сотрясение. Тело липкое от сна и пота и...
