— Для тебя так уж непривычно позволить кому-то заботиться о тебе?
К своему удивлению, я медленно киваю.
А потом, повинуясь какому-то инстинкту, который я не могу объяснить, склоняю голову к его груди, пряча лицо. Это происходит естественно, будто мы делали это уже тысячу раз. Он — как стена, крепкий, надёжный, но мгновенно замирает, когда я прижимаюсь. Под лбом — жар. Его уютный свитер пахнет именно так, как я себе представляла: дождём, высыхающим на опавших листьях, утренним туманом и мылом.
Где-то глубоко я понимаю, что это слишком интимный жест. Мы едва знакомы. Но бороться с этим бессмысленно — я всего лишь человек. Женщина. Я не могу выиграть столько битв с самой собой.
Холлоран издаёт едва слышный звук — низкий, глубокий гул, от которого дрожат челюсть, нос и кончики ушей. Он проводит ладонью по моей спине, и мой тонкий хлопковый топ кажется плёнкой. Его прикосновение жжёт кожу.
Он осторожно отстраняет меня, и я жду, что он сейчас извинится. Вежливо — ведь он тактичен, заботлив, не хочет меня смутить — прервёт это странное объятие и отправит меня спать.
Но вместо этого он смотрит на меня сверху вниз и негромко произносит: — Клементина, можно я попробую кое-что?
От его тёплого, сосредоточенного взгляда я теряю дар речи. Только киваю, не отрывая от него глаз.
Он наклоняется — ему это явно даётся с усилием, ведь он почти на полтора фута выше меня. Когда его лоб касается моего, нос скользит вдоль моего, я слышу его неровное дыхание. Слышу, как в горле бьётся пульс. Его губы замирают напротив моих, мягкие и полные, и я словно зачарована этой близостью.
Эти большие руки — те самые, что каждую ночь покоряют гитару, — медленно скользят к моим бёдрам. Он притягивает меня к себе, но не настолько, чтобы наши тела соприкоснулись полностью. Держит уважительную дистанцию, и от этого разочарование просто захлёстывает. Мне хочется чувствовать жар под его одеждой.
Но стоит его губам лишь коснуться моих, как всё исчезает — и сомнения, и ожидание. Я вспыхиваю, как звезда. Замираю в этом мгновении, в котором могла бы остаться навсегда, а мы даже толком не поцеловались.
Кажется, я издала какой-то звук. И в ту же секунду всё его самообладание растворяется вместе с тихим выдохом. Он касается кончиками пальцев моего подбородка, поворачивает моё лицо и позволяет мне самой сократить расстояние.
Поцелуй целомудренный, как он и обещал, но всё равно — самое чувственное, что я когда-либо переживала. Его ладонь скользит по моей челюсти вниз, к шее, губы движутся медленно, мягко. И вот он наконец прижимается ко мне, я чувствую через ткань тяжесть его желания. Между ног пульсирует больное, нетерпеливое напряжение — оно было там ещё до того, как он коснулся моих губ.
Без языка. Без рваного дыхания. Он отстраняется, и всё заканчивается, едва успев начаться. Если бы я могла издать хоть звук — я бы застонала. Умоляла о продолжении. Но сердце бьётся так быстро, что я могу только дышать, всё ещё в его руках.
Он тоже едва дышит. Его хриплое дыхание касается моих губ, а мой неровный вдох заставляет его сжать моё бедро сильнее. Мне нужны его руки на голой коже. Я скольжу ладонями от его груди к шее, надеясь, что мой топ поднимется и откроет хоть дюйм тела — чтобы он провёл там пальцами.
Майка действительно приподнимается, но он не поддаётся. Слишком сдержанный. Его глаза темнеют, становятся глубже. Кажется, он борется с самим собой.
Не задумываясь, я подношу руку к его щеке — под пальцами чувствую жёсткую щетину. Он настоящий мужчина. Если бы он сказал, что спит в пещерах и питается корой, я бы поверила.
— Тебе мешает? — спрашивает он хрипло. — Я побреюсь.
Я качаю головой. — Даже не думай.
Он мягко проводит большим пальцем по моей ладони и вниз, вдоль запястья. В его глазах — почти мучительная жажда.
— Я почти на десятилетие старше тебя.
— Восемь лет, — возражаю я. — Или, может, семь с половиной. Когда у тебя день рождения?
Его губы едва заметно дергаются. — Так считают только те, кто любит мухлевать.
— Мы оба взрослые люди. И ты не первый мужчина за тридцать, которого я целовала.
Выражение, появившееся на его лице, могло бы вмять сталь.
— Вот как.
Я склоняю голову, признаваясь, и его напряжённый выдох скользит по моим губам. Я тяну его к себе, чтобы почувствовать это дыхание ближе, но он остаётся стоять, прочный, как дуб.
— Я твой работодатель.
Я качаю головой. — Мой работодатель — Джен.
— Но между нами всё равно есть разница в положении. Я хочу учитывать это, — тихо говорит он, переплетая пальцы с моими волосами и убирая пряди с моего лица. — Я бы не хотел поставить тебя в…
— Эй, — перебиваю я. — Со мной всё в порядке. Я взрослая.
Трезвое понимание и какое-то странное сожаление искажают его черты, и у меня сжимается живот.
— Ладно. Думаю, ты не будешь против, если мы… это… оставим между нами?
И вот теперь тревожные звоночки наконец звенят у меня в голове. Не потому что он просит сохранить поцелуй в тайне — я знаю, насколько Холлоран ценит личное пространство.
Нет, тревогу вызывает то, что он этим подразумевает. Будто наш поцелуй — это первая глава длинной истории. Будто мы стоим на краю чего-то.
— Не думаю, что есть о чём рассказывать, — говорю я, отпуская его шею. — Это всего лишь поцелуй. — Я королева небрежности. Но колени у меня дрожат.
Он, должно быть, чувствует, как напряжение свивается во мне, потому что его взгляд закрывается, и на лице появляется досада — на самого себя.
— Верно.
И всё же, несмотря на бурю в его глазах, его палец снова легко скользит по моему подбородку — и от этого простого движения меня пробивает дрожь. Глаза готовы закатиться. Каждое его прикосновение — как ток, как лучшее из всех возможных ощущений. И всё громче звенят внутренние тревоги. Когда его пальцы лениво проходят по моей шее, я непроизвольно издаю тихий звук. Если он это замечает, то слишком благороден, чтобы подать вид.
— Всего лишь поцелуй, — повторяет он, отступая. — Понял.
14
— Нет, это не пойдёт, — цокает языком Инди, хмуря брови.
Она, конечно, права: на ней платье-бэби-долл, наверное, выглядит сногсшибательно — она ведь на девяносто процентов состоит из ног, — а я в нём выгляжу просто как кукла. Настоящая. Может быть, Кит из коллекции American Girl. Я мрачно смотрю на своё отражение в искривлённом зеркале автобусного санузла.
— Спасибо, — бурчу я.
— Не хмурься, — говорит Инди, уже зарывшись лицом в свой чемодан, стоящий на крышке унитаза. — У меня есть ещё одна идея.
Мы торчим здесь уже дольше, чем я вообще готова проводить времени в автобусном туалете, но не могу отрицать, что передышка от гостиной — настоящее облегчение. С тех пор как три ночи назад Холлоран меня поцеловал, воспоминание о его губах преследует меня каждую секунду. Я удивляюсь, что ещё умею ходить, не говоря уже о том, чтобы петь ему перед тысячами фанатов. Если это и есть влюблённость — увольте. Хочу чек. Верну, получу полный возврат, спасибо.
Не то чтобы он не пытался со мной поговорить — я просто была занята: Агатой Кристи, обучением игр под руководством Коннора и бесконечным прослушиванием саундтрека к "Однажды”...
Я прекрасно осознаю, что прятаться от него — не по-взрослому, да и долго так не протяну, но другого выхода нет. Не могу же я спросить совета у Инди или Молли, а уж звонить Эверли и признаваться, какую грандиозную ошибку совершила, тем более.
Единственный человек, кому я бы могла всё рассказать — мама. Но я не звонила ей уже неделю. После того как едва не вывалила все свои эгоистичные чувства. Как мне тяжело, как я скучаю по дому и Майку, и как много отдала, чтобы заботиться о ней. Сейчас я запихала внутрь столько неприятных эмоций, что мне нужен целый винный погреб, чтобы их там хранить.
— Это всего лишь одна вечеринка, — говорю я Инди, стаскивая платье через голову и чуть не задыхаясь в ворохе ткани. — Можно я надену ту мини-юбку, что была на мне в Атлантик-Сити?
