— Извини, дружище, у нас осталась минута, можно последний острый вопрос? — перебивает Джо.
— Да, конечно.
— Твой самый первый сингл, «If Not for My Baby», ворвался в чарты и сделал тебя звездой. Первый хит во всём мире, бриллиантовый, пятнадцатикратно платиновый, получил Грэмми. Как ты продолжаешь писать музыку, зная, что, реалистично говоря, с этого момента в лучшем случае — на спад? — Зал неловко смеётся, и Джо добавляет: — Звучит жёстко, но я имею в виду, шансы повторить такой успех невелики. Как ты продолжаешь делать альбомы, зная это?
Я поглядываю на Инди. — Можем закидать яйцами дом этого типа?
Лайонел морщит нос. — Я могу съездить в Costco.
Джен молчит, но её челюсть напряжена, и я знаю, что она в ярости.
— Знаешь, — говорит он, — я записывал ту песню с другом, с которым много лет знаком, и хотя я благодарен за всю любовь, я не ставлю её выше остальных своих работ. И я точно не думаю о том, насколько она хитовая, когда пишу. Это бы испортило творческий процесс, по-моему. Я только надеюсь превратить собственную психику в музыку, которая, надеюсь, резонирует с людьми. Будет это один человек или тысяча — для меня нет разницы. Вот в чём для меня смысл ремесла, по крайней мере так я определяю успех.
Джо кивает. — Справедливо. Холлоран, аплодисменты!
Зал аплодирует, и мы все вместе вздыхаем с облегчением. Ассистент отворяет дверь, и меня проводят по коридорам на новую часть сцены и усаживают на деревянный табурет на фоне мрачновато-красного фона. Для меня эта сцена когда-то ощущалась как целый театр, но сейчас это уютный небольшой концерт — всего четыреста человек. Днём прожекторы не ослепляют, и я странно спокойна.
А потом я понимаю, что просто хочу поскорее покончить с этим и уйти. Нет — хочу поскорее увести Холлорана отсюда. Ему вообще не стоило выходить на сцену после такого интервью. Сила моего желания защитить его удивляет меня. В голове всплывает образ, как я тащу его за локтевые заплатки и отбиваюсь бутылками с коктейлем Молотова
Холлорана выводит на сцену ассистент с гарнитурой, и он бросает мне усталый кивок, от которого у меня всё внутри сжимается. Он не в своей тарелке, я вижу это сразу. Ассистент задевает стойку микрофона, и я наблюдаю, как Холлоран наклоняется, чтобы поднять её.
— Всё в порядке, — бормочет он. — Вот так, родная.
Он только что… утешил стойку микрофона? Почему мне хочется взять его за руку? Я киплю от злости на весь персонал и не могу это стряхнуть.
— Ты выглядишь устрашающе, — шепчет он, усаживаясь на табурет рядом. — Всё хорошо?
— Это интервью…
— Это часть машины. Не волнуйся, я в порядке, — его взгляд скользит по мне. — Этот цвет тебе очень идёт.
— Чёрный? — смеюсь я.
На его лице расползается улыбка, и я буквально чувствую, как часть напряжения уходит из моего тела.
— Тебе к лицу, — говорит он.
Мы молчим, пока нас очищают роликами от пуха и припудривают кисточками. Продюсер считает обратный отсчёт, и вот мы уже в эфире, а публика аплодирует.
Первые аккорды “Halcyon” мне знакомы, но я никогда не слышала их вот так. Усиленная акустика звучит глубоко и медленно, реверберация прокатывается по всему залу. Я чувствую голос Холлорана, будто это его ладонь гладит меня по щеке. Аккорды убаюкивают, как колыбельная.
Он творит дымчатый блюз, поющий о любви Алкионы и том облегчении, что она находит в смерти. Его измученное, бурное выражение лица рвёт мне душу, и пока я постукиваю ногой в такт, мне вдруг приходит в голову странная мысль — чувствует ли он хоть немного облегчения от того, что я рядом? От чего именно — не знаю, не успеваю разобраться, потому что песня заканчивается, и начинается “If Not for My Baby”.
— Океаны к небу поднимаются, — поёт он, глядя прямо на меня. — Любовь шепнёт — теперь мы свободны.
И хотя я понимаю, что это просто выступление — такое же, как каждую ночь, когда он поёт с Молли, — моё тело мурлычет.
— Дороги рваны, дождь кружится, — подхватываю я. — Конец бы миру — если б не моя малышка.
Глаза Холлорана почти полностью чёрные — одни зрачки. Он смотрит на мой рот, тяжело дыша. Срывается на следующий куплет, и я тихо подпеваю. Мы — идеально слаженный механизм, начинаем там, где другой заканчивает, встречаемся посередине, чтобы замкнуть круг. Он тянет низко, я чуть выше — мы звучим, как магия, запертая в бутылке. Электричество, безумие. Я парю.
И в тот момент, когда Холлоран смотрит на меня своими поэтичными, спокойными глазами, с этим безжалостно красивым лицом и талантливыми руками, с тем сердцем, что только что выдержало худшее интервью в истории с одной лишь тенью недовольства, — я понимаю, что он не просто симпатичный. Он неземной. Почтительно прекрасный.
И как бы я ни старалась, я чуть-чуть… влюблена.
Жаль, конечно. Потому что это чувство будет меня преследовать. Оно, скорее всего, безответное, и только собьёт меня с толку на ближайший месяц. Ничего, я переживу. Как с Майком. Я не вляпалась.
Я переодеваюсь и не решаюсь попросить у костюмеров разрешение выкупить это платье — гибрид Мортиши Аддамс и Стиви Никс. Но решаю загуглить его позже и в ужасе обнаруживаю, что это французский бренд за две тысячи долларов.
— Вы были потрясающи, — фыркает Джен, когда мы идём по коридору. — Единственное стоящее в этом дне. Само собой, на Morning Show с Джо Дженнингсом мы больше не появимся. Я лично объясню продюсеру, почему.
— Всё нормально, Джен, — говорит Холлоран, натягивая бейсболку, пока Лайонел торопит нас. Саундчек через час, а площадка — в получасе езды от города.
— Ты был великолепен, — вырывается у меня. — Он был таким придурком, а ты отвечал на все его тупые вопросы с таким спокойствием и юмором, и потом ещё устроил шоу — публика в восторге. Я бы так не смогла. Я бы, наверное, плюнула ему в глаз и ушла.
Чувствую взгляды Лайонела, Инди и Джен. Кажется, я перегнула. Волна стыда наваливается мгновенно.
Но Холлоран только смотрит вниз на меня, чуть усмехаясь.
— Спасибо.
О, Боже. Под этим взглядом я могла бы растаять.
Телефон вибрирует — спасительное отвлечение.
Мама: Клементина Бетти Буп Кларк. Что вообще у тебя происходит с этим прекрасным ирландцем? Позвони мне.
Ну ладно.
Похоже, я вляпалась.
12
Шоу в Вашингтоне прошло без сучка и задоринки. Мой дуэт — «If Not for My Baby» — перестал быть пластырем ещё после «Утреннего шоу с Джо Дженнингсом», и к тому моменту, как мы с Холлораном закрыли концерт в Питтсбурге под вспышками стробоскопов, между нами уже царили уверенность, электричество и жизнь.
Сегодняшнее шоу в Атлантик-Сити — ещё лучше. Это мой первый большой концерт — здравствуй, двенадцать тысяч зрителей — и вместо парализующего синдрома самозванца я чувствую лишь внутреннюю, почти духовную правильность. Иногда мне кажется, что я наконец-то именно там, где должна быть.
На сцене я сегодня особенно оживлена, потому что днём Инди вытащила меня прогуляться по набережной перед саундчеком — мы съели столько карамельного попкорна и сахарной ваты, что кариес обеспечен.
Инди — самый популярный человек из всех, кого я знаю: у неё, кажется, есть друзья в каждом городе. Иногда она едва успевает вернуться к концертной площадке, чтобы заснять автограф-сессию Холлорана или его разминку перед выступлением. Но сегодня ей было скучно и не по себе, и я была благодарна за вылазку. Холодное морское солнце, запах соли и хот-догов — идеальный отдых от автобуса.
Не то чтобы мне было скучно с группой. На днях Рен показала, как правильно держать барабанные палочки — на примере палочек для лапши. Грейсон, Пит и Конор обычно устраивают громкие баталии в Call of Duty и Mario Kart, но в последнее время зовут и меня, хотя я стабильно погибаю в первые же шестьдесят секунд. А Холлоран, как обычно, держится особняком — что, я убеждаю себя, только к лучшему.
