— Да и нет, — признаюсь я, и это звучит почти кощунственно.
— В этом чувстве ведь много потерь, правда?
Я киваю, сердце сжимается от вины.
— Не верится, что тебе не дали взять пару выходных, чтобы увидеть крестника.
— Джен не из мягких, если ты не заметила. График — целиком её рук дело.
— Да, она определённо жёсткая.
— В её защиту — на ней чудовищное давление. Лейбл сказал ей, что если я не подпишу следующий контракт, ей крышка.
Мои глаза расширяются в тусклом свете. Неудивительно, что у меня сложилось впечатление, будто Холлоран — её золотой билет.
— Ты не хочешь записывать ещё один альбом?
Он, кажется, раздумывает над этим минуту, прежде чем сказать: — Не уверен. Думаю, хотел бы вернуться домой, в графство Керри… Немного прийти в себя.
— Но ведь ты рождён для этого. Твой талант, твой голос, твой ум…
— Это мило. — Даже при мягком пурпурном свете видно, что он покраснел. — Я бы никогда не перестал писать песни. Делать музыку… Не думаю, что смог бы. Я пою с восьми лет. Просто не уверен, что именно этот способ — мой.
— Толпы. Пресса. Утренние ведущие из ада.
— Да, и это тоже. И я скучаю по анонимности. По уединению дома.
— Что ж, жаль, — шучу я. — Ты слишком одарён. Это твой долг — делиться своим творчеством с миром.
Его взгляд становится серьёзным. — Ты такого высокого обо мне мнения, хотя едва меня знаешь, Клементина.
— Думаю, я неплохо разбираюсь в людях.
— А я многое упускаю из жизни тех, кто мне дорог. Что за человек бросает семью ради славы и денег?
— Я.
Он замирает. Холлоран терпеливо ждёт, пока я продолжу. Я понимаю — он из тех, кто никогда не давит. Просто чувствую: даже если бы я сменила тему, он не стал бы меня дожимать. Решаю, что хочу научиться у него этому.
— У мамы тяжёлая, неизлечимая болезнь — фибромиалгия. Я никогда раньше не уезжала от неё.
Он выглядит потрясённым. — Мне очень жаль.
— Я согласилась на эту работу, потому что деньги помогут оплатить клинические испытания нового лекарства, которое может улучшить её жизнь. Но зная, что она там, дома, без меня уже два месяца… Я чувствую вину каждый день.
— Ты не можешь себя за это корить, — говорит он. — Ты делаешь это ради неё.
— И ради себя, — признаюсь я, и это звучит как измена. — Я не осознавала этого, когда соглашалась, но каждый вечер, стоя на сцене… я словно живу какой-то мечтой. И мне страшно от того, как сильно я буду скучать по этому, когда всё закончится. То, что делаешь ты — видеть, как твоя работа воплощается в жизнь, видеть лица людей, чью жизнь ты меняешь своей музыкой, — это имеет смысл, Том.
— Спасибо тебе за эти слова. Иногда бывает почти стыдно… достигнуть такого уровня… или радоваться этому. Я стараюсь отделять успех от себя самого, но порой трудно понять, чем я вообще занимаюсь.
— Но ты даришь людям столько радости. — Не знаю, почему мне так важно убедить его в этом. Наверное, потому что он может, а я — нет. — То, что ты делаешь от души, ещё и меняет жизни других. Этот обмен — то, что происходит, когда ты делишься собой с каждым из тех, кто стоит внизу, в толпе, — это редкое, мимолётное и безумно ценное явление.
Выражение лица Холлорана — где-то между потрясением и нежностью.
— О любви ты так не говоришь, а вот о музыке — да?
Я сглатываю, чувствуя неловкий комок в горле. — О некоторой музыке — да.
Холлоран кивает самому себе, взгляд его скользит по гостиной, по коридору с койками, останавливается на закрытой двери его спальни. И меня внезапно охватывает ужас.
Я понижаю голос: — Она там спит?
Никогда не видела человека с таким озадаченным выражением лица.
— Кто там спит?
Не заставляй меня это говорить. Я набираюсь смелости.
— Блондинка, — отвечаю я как можно спокойнее. Легко. По-дружески. — Из гримёрки.
— Понятия не имею, о ком ты вообще.
Облегчение разливается по всему телу — настолько сильное, что должно пугать. Я будто сделана из гелия — сейчас просто взлечу от этого чувства.
— Забудь, — только и говорю я.
Но Холлоран качает головой, будто я должна была знать лучше.
— Что? — спрашиваю я. — Ты ни с кем не встречаешься?
Жаль, что я задала этот вопрос. Чувствую себя как Джо Дженнингс.
Но его это, похоже, не смущает — по крайней мере, когда вопрос исходит от меня.
— Не то чтобы совсем нет. Просто я не сплю с женщинами, которые приходят на мои концерты, если ты об этом.
— Понятно, — киваю я, но любопытство сжимает горло. — А как вообще выглядит свидание с Томом Холлораном?
Он усмехается, глядя на свои руки, обхватывающие книгу с эпосом. На фоне его ладоней она кажется крошечной, словно севшей после стирки.
— Могу показать.
Мой мозг зависает. Рассыпается и собирается вновь — одновременно чётче и расплывчатее. Прежде чем я успеваю ответить, он легко смеётся и поднимается с кресла, бросая книгу позади.
— Ничего особенно захватывающего.
Он такой высокий, что головой почти задевает потолок автобуса. В окутывающей его фиолетовой тени он двигается ко мне — как какой-то мифический фолк-рок Иисус. И я вдруг слишком остро осознаю свою глупую джинсовую мини-юбку и голые бёдра. Чувствую себя как кукла Bratz.
— Пинта пива, — продолжает он, сложив ладони. — Бургер — если всё идёт хорошо.
— Общая фри? — мой голос звучит как писк мультяшной мышки.
— Да, — мягко отвечает он. — Конечно, общая фри.
Я делаю шаг ближе. Смело. Даже слишком смело. Но его глаза цвета абсента светятся в мягком свете, и меня к ним тянет, как пьяную.
— А потом?
Холлоран поднимает одну густую бровь. И в этом взгляде — и намёк, и осторожность. Но затем он опускает глаза, задумавшись, и отвечает неожиданно искренне: — Прогулка у моря. Целомудренный поцелуй под шум волн. Сообщение, когда ты уже дома.
Ты. Моё сердце ускоряется.
— А что потом?
Я ловлю каждое его слово — это смешно. Моргаю несколько раз, пытаясь развеять туман напряжения, густеющий между нами.
— То, что всегда происходит. Жизнь вмешивается. Мне нужно на самолёт, или в студию. А потом я возвращаюсь через несколько месяцев и узнаю, что девушка уже замужем.
— Похоже, ты не слишком переживаешь из-за этого.
— Просто не та девушка, — отвечает он. Он уже совсем близко — я чувствую запах его божественной кожи, и кажется, что воздух в салоне становится горячее.
— Ты не спишь с кем попало, не тусуешься. Пьёшь меньше, чем, как мне говорили, пьют в Ирландии. Ни одной татуировки, насколько я вижу… Ты всегда был настолько плох в роли рок-звезды?
Холлоран морщится, словно рок-звезда — ругательство.
— Раньше был получше.
— Правда? — не могу удержать нотку озорства в голосе. — Что же с тобой стало?
Но очарование на его лице быстро сменяется чем-то серьёзным. От этого у меня бегут мурашки по рукам.
— Что такое? — шепчу я.
— У меня умер друг несколько лет назад, — говорит он задумчиво. — Пьяный водитель. С тех пор не выношу всё это дерьмо, если честно.
— Мне очень жаль. — Я почти тянусь к его руке, но вовремя останавливаю себя, прежде чем сделать что-то лишнее.
В мягком свете его зелёные глаза кажутся древними.
— Сегодня человек есть, а завтра — нет. Звонок с такой новостью меняет тебя до глубины души. — Он спокоен, но в этом спокойствии будто живёт целый калейдоскоп чувств: боль, горечь, смирение и застывшая ярость. У меня щиплет глаза, и я быстро моргаю. Хочу ещё раз сказать, как мне жаль, но голос предательски дрожит.
— Эй, тсс, — успокаивает он. Делает шаг ближе и мягко кладёт руки мне на плечи. Они тёплые, большие, надёжные. — Это было давно.
Я чуть не расплакалась перед этим замкнутым человеком, которого почти не знаю. Из-за события, произошедшего с ним годы назад. Голос у меня становится неловко смущённым, я отстраняюсь.
— Это я должна была утешать тебя, а не наоборот.
Когда я снова поднимаю взгляд, его глаза — там, наверху, — искрятся в лавандовом свете. В них будто целые галактики.
