увидеть вас. Что у вас с ногой? Раньше вы не хромали.
– Неудачное падение с лыж, – ответил Митч.
– Занятно. Где вы пропадали? Могли бы дать о себе знать.
Вернер задал этот вопрос с самым непосредственным видом, но Митч помнил об его актерском таланте и решил ему не подыгрывать.
– В каком смысле «где пропадал»?
– Я спросил о чем-то непонятном? Кажется, я выразился предельно ясно. Можно узнать, почему вы так нелюбезны?
– Собираетесь и дальше притворяться, что ни о чем не подозревали? – спросил Митч, теряя терпение.
Вернер рассердился и закусил удила.
– Насчет чего? – повысил он голос. – Я явился на собрание в назначенный день и час. Вы явно не соблюли договоренность, потому что металлическая штора на витрине была опущена. Я подумал было, что ошибся датой, и приходил потом на следующий день и через день сразу после занятий, но магазин так и не открылся. Я звонил, но слышал длинные гудки. Сколько я ни возвращался, повторялось одно и то же…
– И?.. – в свою очередь повысил голос Митч, видя, как багровеет лицо профессора.
Вернер выпятил грудь и принялся расхаживать по магазину, заложив руки за спину. При каждом широком шаге его голова клонилась то вперед, то назад, как у раздраженного петуха.
– В общем, я решил, что вы прикрыли лавочку – прогорели и сбежали, не оставив адреса. Не стану скрывать, это нанесло сильный удар по моему самолюбию. Не боюсь повториться: мне казалось, что мы с вами добрые друзья, и это проявление неуважения – исчезновение без малейших признаков жизни! – изрядно меня покоробило. Теперь я все высказал.
– Вы всерьез надеетесь, что я поверю, будто вы ничего не знали ни об аресте, ни о суде?
– Какой еще арест, какой суд, о чем вы? – спросил Вернер, задыхаясь и, усиливая эффект от своего ошеломления, грузно плюхнулся на тумбу с книгами.
– МОЙ арест, МОЙ суд! – крикнул Митч. – Я провел последние пять лет за решеткой!
У Вернера поникли плечи, весь его вид говорил, что он раздавлен тяжестью этого известия.
– Клянусь, я ничего не знал. Откуда мне было знать?
– Может, из газет?
– Я уже давно не читал Le Phare по той простой причине, что из нее ничего нельзя было узнать. Умоляю, поверьте в мою честность! Позвольте мне угостить вас рюмочкой, только чур, вы все мне расскажете.
Митчу совершенно не хотелось идти выпивать, для этого было еще рано; но даже если бы час был урочный, он не принял бы приглашение. Но к его величайшей растерянности, Вернер не выказывал ни малейшего побуждения уйти. Митч в знак сдачи позиций принес графин с водой.
Профессор слушал его, не перебивая. Рассказывая, Митч задавался вопросом, кто перед ним: то ли несравненный лгун, то ли честный малый, действительно ничего не знавший.
– Это чудовищно… – выдохнул тот, когда Митч завершил свой рассказ.
– Но я каким-то образом выжил.
– Я не о тюрьме, а о том, что знать ничего не знал, – продолжил профессор. – Знал бы, непременно навещал бы вас, приносил бы пирожные, развлекал беседой. Было бы чем заполнить одиночество – и свое, и ваше.
У Вернера была способность выглядеть одновременно и чрезвычайно занятым, и исполненным добродушия. Это был одаренный эквилибрист, умеющий сделать опасное сальто и приземлиться на ноги.
– Все сложилось совсем по-другому, – заключил Митч.
– Что вы собираетесь делать теперь? – спросил профессор.
– Удерживать на плаву мой книжный магазин, – ответил Митч, не желавший распространяться про месть, о которой все больше думал.
– Как там ваша драгоценная коллекция? Конфискована?
– Нет, они так и не обнаружили вход в потайную комнату. Я погорел из-за двух несчастных книжонок, забытых в закутке за прилавком. Салинас не вызывал вас на допрос?
– Кто такой Салинас? – спросил в свою очередь профессор.
– Прокурор, потребовавший для меня срок.
– В первый раз слышу, – был ответ. Казалось, Вернер готов землю есть в доказательство своей честности.
Митч почти устыдился, что усомнился в нем. Никто не смог бы так убедительно ломать комедию, даже пожилой профессор.
– Рад, что вам не пришлось пострадать. Надеюсь, остальные тоже избежали неприятностей, – сказал Митч.
– Если вам хочется расспросить меня про мадам Ательтоу, можете не утруждаться.
– Честно говоря, у меня и мысли об этом не было.
Вернер потер себе подбородок, погримасничал в своей манере, встал, навалился локтями на прилавок, постучал по нему всеми десятью пальцами и глубоко вздохнул, чтобы придать важности своим следующим словам.
– Неожиданный обыск, судебный процесс, суровый приговор – всего из-за двух книжек? Вы уже меня извините, но это какая-то нелепость.
– Тем не менее все так и было.
– В ваших рассуждениях кроется ошибка. Допустим, полиция не нашла того, что искала, но все ее действия указывают на то, что она все-таки что-то искала.
– Они решили превратить мой процесс в показательный, чтобы запугать библиотекарей и нашего брата-книготорговца, отбить у них охоту сопротивляться.
– Если это так, то тем более непонятно, почему я ничего не знал. Еще удивительнее то, что дражайшая мадам Ательтоу тоже ничего не знала, ни словечка не слыхала о вашем деле от «своего» книготорговца, а ведь она была в восторге от ваших собраний и больше не хотела сидеть сложа руки.
– Она тоже устраивала читки? – спросил Митч, впервые заинтересовавшийся болтовней Вернера.
– Не стоит бранить власть за то, что она не привлекла внимания к вашему процессу. С виду бессмыслица, но поди знай, что происходит в стенах министерств и в головах тех, кто там трудится.
– К чему вы, собственно, клоните, Вернер?
– Аль Капоне кончил свои дни в тюрьме, осужденный за налоговые махинации, а не за свои кровавые преступления.
– Благодарю за столь лестное сравнение.
– Вы знали, что в обмен на неприкосновенность его бухгалтер предоставил ФБР необходимые доказательства? Власти воспользовались этим сравнительно мелким правонарушением, чтобы достигнуть своих целей.
– Нет, не знал. Не вижу здесь никакой связи со мной.
– Не видите, и не надо. Раз вы утверждаете, что отправились в тюрьму из-за двух конкретных книг, значит, так и было, дело только в них, больше ни в чем и ни в ком. В конце концов, кому в этом разбираться, если не вам?
Вернер выпрямился во весь свой немалый рост, готовый уйти.
– Очень рад, что вы вернулись, еще больше я радуюсь тому, что вы все это пережили и уцелели. Если позволите, на днях я опять вас навещу. Как знать, вдруг у вас все же возникнет желание опрокинуть рюмочку вдвоем?
У самой двери он оглянулся и неуклюже улыбнулся.
– Как там божественная Матильда? Вы с ней виделись?
– Со дня моего ареста
