особый случай? — спросил я. — Но почему?
— Откуда мне знать, — сказал начальник. — Не моего ума это дело, Гриня. Может, ты своими звонками что разворошил. А может, звёзды так выстроились.
Значит, убьёшь черта — мы тебе лёгкую смерть подарим. Ну а коли нет — не обессудь. Хвороста тут в достатке. Как и дров. Гореть ты будешь долго.
Голова стала кружиться. Это всё не могло быть по-настоящему! Через какие ещё испытания мне нужно было пройти? Выходит, звонок в Москву был ошибкой… Ну же, думай, Лёша. Думай!
— Что он вам такого сделал? — спросил я с надеждой. — Этот узник. Зачем убивать?
— Понимаешь, собачий ты сын… — начал Кренов. — Каждую ночь мне снится один и тот же сон. Что я — крокодил. Знаешь такую тварь? Сижу я себе в пруду. Никого не трогаю. Сижу себе тихенько. Потом выбираюсь погреться на солнце. Холодно в пруду ведь! А меня Никита копьём в морду — шась. Больно, аж жуть…
— Хм, странно, — удивился я. Знакомый сюжет, но копьё?
— Или вот так, — продолжал начальник острога. — Я — обезьянка. Огромная обезьянища. Ползаю по веткам, всё у меня хорошо. Бананы трескаю. Спускаюсь наземь, чтобы оправиться. А тут эта свинья Никитская — камнем по голове. Хрясь. Я умираю каждую ночь. Умираю! В муках! Каждую ночь, слышишь⁈
Я даже не ожидал от всесильного Кренова, который готов жечь людей живьём, таких сильных эмоций. Но, кажется, у этого безумия была вполне рациональная природа. Магическая.
— Почему вы так уверены, что Чужой к этому имеет отношение? — спросил я.
— Это пришло вместе с ним, — прошептал Кренов. — Он появился — на следующую ночь я крокодилом стал. Обезьяной. Змеюкой. Кем я только не был, Гриня! Что мы только не пробовали… Голодом морили тварь. Холодом. По три дня в пиджаке держали. Три дня! Как огурчик, ёрш. Я смотрю на него — и вижу, это он сны придумывает. Он!
Если бы я сам не побывал в этих снах, то подумал бы, что начальник сбрендил. Но мне было не смешно. Во-первых, состояние надзирателя я понимал прекрасно. Во-вторых, меня должны были сжечь на костре. На костре! Дверь кабинета с грохотом распахнулась, внутрь вошёл полицейский.
— Кренов! — рявкнул мой старый знакомый, которого я прозвал Пловец. — Отчего я должен за вами носиться по всему острогу⁈
— Покиньте помещение, — ответил Кренов и побагровел. — Это приказ.
— Нет, это вы послушайте, — сказал полицейский. — Давеча мы дозвонились до Петербурга. За ваш волюнтаризм вам поставлено на вид. Спецконвой должен быть освобождён от обязанностей надзирателей немедля.
Кренов хищно улыбнулся и прищурился. До чего же тяжёлый взгляд был у него! Пловец непроизвольно вздрогнул.
— Письменный приказ будет только завтра, — прошипел начальник острога. — А до того времени вы в моём полном распоряжении.
— Но… — пробормотал Пловец. — Звонок из Петербурга…
— А потому завтра вы лично заменяете двух моих сотрудников. Нет, сегодня! Сутки. Ожидайте дальнейших распоряжений за дверью.
— Вам это просто так…
— За дверью! — рявкнул Кренов. — Пшёл вон!
Полицейский тяжело дышал, но подчинился. Дверь с глухим стуком закрылась. Судя по цвету лица, мой собеседник находился в предынфарктном состоянии. Но я бы не стал оказывать ему медицинскую помощь ни за что и никогда.
— Ежели в ближайшие дни ты с Чужим расправишься, — прошептал Кренов, — мы тебя пред смертью освободим. Нет — пеняй на себя. Жечь буду медленно, слышишь?
Начальник острога вышел из помещения. Чувство голода отступило, и на смену ему пришла полная апатия. Итак, мне осталось жить всего несколько дней. Всё зависело от расторопности почты. Но сдаваться просто так я не собирался. Кажется, резкий прилив адреналина родил в моей голове план побега.
Глава 16
Смена караула
После ухода Кренова мне, наконец, подали обед. Подали — это слишком красивое слово для такого процесса. Зёма принёс некую кастрюльку, которую он, к тому же, уронил на пол. Лишь чудом крышка не отлетела. Кастрюлька с трудом пролезла между прутьев клетки: надзирателю пришлось применить чудеса сноровки. Потом я долго пытался поднять крышку: она почему-то намертво приклеилась.
Содержимое с трудом могло вызвать аппетит. Рисовая каша безнадёжно остыла, а мясо были до того жёсткими, что их приходилось долго-долго разжёвывать. Периодически попадались хрящи, о которые легко было зубы сломать. Продолжение банкета более более обнадёживающим: я ощутил запах сдобы. Но даже половина свежевыпеченной лепёшки со сладким компотом из сухофруктов не была мне в радость. Российская империя 1989-го года поражала своими варварскими замашками.
— Жри быстрее! — потребовал надзиратель. — Нам надобно домой собираться.
— Потерпите, — ответил я. — Мне спешить некуда.
Я размышлял о том, что это за казнь такая — сожжение на костре? Что за скотское отношение к узникам? Тарелку и металлический стакан пришлось ставить на пол, а кушать — стоя, под взглядами охранников. Хорошо, что хотя бы ложку для риса мне выдали. Вопреки апатии, я заставил себя съесть всё, до последней крошки. Силы были необходимы для побега. Куда направлюсь — я пока не знал, зато со способом определился.
— Ну что, Гриня, — улыбнулся Зёма, когда я закончил кушать. — Принёс ты нам выходной.
— Ага, — поддакнул Сыть. — Кабы Михал Михалыч без свидетелей начал прав требовать, его бы батя никогда в ночную не поставил. А так — кушай полной ложкой. Не обляпайся, сволочь.
— Михаил Михайлович — это лысый полицейский? — спросил я.
Зема и Сыть переглянулись. У них, к слову, с растительностью на голове дела тоже обстояли неважно. Как там говорят девушки? Озеро печали, берег смятения. Чтобы усилить эффект, я провёл ладонью по ёжику на голове, которая временно стала моей. Волосы у Грини оказались густыми. Таким бы дать вырасти — все обзавидуются.
— Сам ты лысый, — буркнул Зема. — Михал Михалыч — уважаемый человек, да будет тебе известно. Дворянин!
— Угу, — поддакнул ему Сыть. — Обедневший токмо. Но не обиженный. О происхождении своём знатном он не позабыл.
— Подумаешь, подежурит одну смену, — пожал я плечами. — Ему же не спать на жёсткой койке.
— Это страшное унижение! — неожиданно возбудился Зема. — Его, дворянина, ставить к отказникам. Суй всё меж прутьев. Без придури, Гриня!
