ничего. Тот же воробушек, те же бесконечные перемещения. С другой стороны, и дубинкой по горбу не выдали — уже радость. Зема и Сыть отвели меня… В баню. Я сразу и не понял, в чём причина. Оказывается, окровавленную робу нужно было поменять. Я человек чистоплотный, обожаю воду. Поэтому лишний раз оказаться в душевых было приятно. Забавно, что там в это время находилось два человека. Едва я скинул вещи и вошёл внутрь, на меня тут же обратили внимание.
— О! — обрадованно сказал один из узников. — На ловца и тать бежит.
— Пошёл к чёрту, — ответил я.
Узник был широкоплечим, но выглядел истощённым. Ни грамма жира, мышцы одряблели. Всё тело было покрыто татуировками, кое-где можно было рассмотреть длинные рубцы. Как минимум один из них указывал на то, что мужчине делали внутриполостную операцию.
— Гриня, да ты чё? — улыбнулся он. — Это же я, Федька Проклятый!
— Чего ты там за зверя сказал, Проклятый? — спросил я, пытаясь быть в образе Грини. — Пса имел в виду?
— Да ты чё! — улыбнулся он ещё шире. — Ты — волчара у нас. Волчище! Париться пойдёшь?
Вопрос меня озадачил.
— А ну заткнули рты! — крикнул надзиратель из-за решётки. — Пять минут на мойку!
Я подумал, что раз времени так мало, можно и заглянуть в парную. Как знать, когда ещё раз у меня появится такой шанс. Парилка была за стеклянной дверью: никуда от тюремщиков не спрячешься. Как только мы оказались внутри, дружелюбный тон Федьки тут же сменился.
— По острогу слух пошёл, — сказал заключённый без лишних предисловий. — За тебя, волчище.
— Пусть идёт, — беззаботно ответил я. — Где мы, тати, а где слухи.
— Слух пошёл, что Гриня наш — того, — продолжал Федька. — Только его ждали! Прибыл наш гастролёр, и тишина. Молчит, как дерьма в рот набравши!
— Выражения-то выбирай, — рявкнул я. — Для чего ждали?
— Для бунта, — прошипел узник. — Братва готовилась! Братва крохи от сердца рвала. А Гриня наш — молчит.
— А ну, пасть закрой, — сказал я, снова погружаясь в образ рецидивиста. Получилось не очень убедительно. — Хватит на меня тут гнать волну. Я знаю сам, когда начинать. Пока что не время. Сидеть, ждать моей команды.
— И как ты её передашь? — возмутился он. — У нас же свой лягавый только в спецблоке. А ты в отказ не пошёл, раз тут, на баньке паришься! В спецблоке тебя не закрыли, Гриня!
— Буду ещё оправдываться перед тобой, — рявкнул я. — Вы все…
Закончить мысль я не успел, потому что свет в парилке погас. Это явно был сигнал о том, что пора заканчивать процедуры. Я спокойно вышел из отделения, смыл пот под душем. Итак, я снова оказался в центре каких-то разборок, участвовать в которых мне не хотелось. Что же делать? Как вернуться к спокойной и размеренной жизни?
— Наполоскался, Гриня? — спросил Сыть из-за решётки.
— Да, — ответил я. — Только бы просохнуть нужно. Не май месяц на улице.
— Просохнешь! — рявкнул он. — Быстро надевайся и становись воробушком.
— Вот ещё, — возмутился я. — Мне отдохнуть надо.
— Одевайся, а то голым поведём! — пригрозил тюремщик.
Пришлось подчиниться, но сделал я это не слишком ретиво. Желудок сводило от голода, а вопрос питания даже не был поднят. Впрочем, пока меня вели в неизвестном направлении в позе воробушка, я ощутил смену в настроении надзирателей. Они выкручивали суставы… не так сильно, что ли? Да и в целом держали такой темп, чтобы мне было комфортнее.
По улице мы шли недолго, но за это время холодный октябрьский ветер успел выдуть из меня всё тепло бани. Ни шапки, ни перчаток… Как можно существовать в таких условиях? Затем мы поднимались по ступенькам, а после — дважды лязгнули стальные петли. Звук показался мне знакомым. Особенно, когда надзиратели позволили мне выпрямиться.
— Когда обед? — спросил я, осматриваясь.
Знакомая мини-клетка: я в ней был буквально вчера, когда звонил в Москву. Зема только хмыкнул, а Сыть никак не отреагировал на мой вопрос. В помещении было прохладно. Вновь — знакомые уверенные шаги. И опять надзиратели покинули помещение по мановению руки своего руководителя.
— Ну что, Гриня? — спросил Кренов с хитрой ухмылкой. — Героем решил побыть? Спасителем?
Я промолчал. Наша игра в гляделки продолжалась довольно долго. Но сегодня начальник острога не выглядел уж очень уверенным в себе.
— Хорошо пожил, Гриня? — вдруг спросил он.
— Не жалуюсь, — ответил я.
— Можешь начинать, — произнёс начальник острога. — Начинать жаловаться. Дни твои сочтены.
— Вы так уже не первый раз говорите, — зевнул я. — Когда обед подадут?
— Акстись, Гриня! — сказал тюремщик. — Говорю, конец тебе. Кирдык. Карачун. Как это по-вашему будет?
— Это ещё почему? — удивился я.
— Велено жечь тебя на костре, — сказал Кренов внезапно.
— На костре? — в ужасе спросил я.
— Так точно, — кивнул он. — Вчера я позвонил своему начальнику. А он — своему. А тот — своему. И так до самого конца. Изложил твою версию. Бесстуднев, Честный…
— И что?
— Сегодня ровно в двенадцать дня поступил устный приказ, — сказал Кренов. — Оттуда же, с самого верха. Велено Гриню сжечь. Живым. Во исполнение приговора Её Величества суда. Письменное подтверждение прибудет завтра. Ну или послезавтра. Последние дни у тебя, Гриня.
— Вы шутите…
— Ха-ха, — ответил начальник острога. — Никаких шуток. И с приказом будешь ознакомлен под роспись. Но… Я своему слову верен.
— Вы хотите меня спасти? — спросил я с надеждой.
— Хрен там, — ответил он. — Предлагаю тебе сделку. Убей черта. Задуши его, глотку вырви, сердце останови. Что хочешь делай, но голыми руками. А мы тебя жечь не станем. Живым.
— Это как?
Ужас от перспективы сгореть на костре буквально сковал мои мысли. Что-то этот человек недоговаривал… Неужели он всё же дозвонился до Бесстужева?
— Пустим тебе пулю в сердце, — объяснил Кренов. — Никто и не узнает, жив ты был иль нет. На тебе же приговор висит, ты забыл? Казнь. Обыкновенно госпожа императрица никого не умертвляет. Узники ходят до смерти своими ногами…
— Значит, у меня —
