и он высказался.
— Да брось ты, — отмахнулась Рыжая. — Мы люди искусства, и это естественное проникновение в суть образов.
— Я бы все же уточнил: неестественное. Естественное — это когда люди любят друг друга такими, какие они есть на самом деле, без всякой игры и лжи.
— Благочестивый преподобномученик Назарий Габаевский, не занудствуй, пожалуйста.
Но из Белецкого хлынуло:
— А меня уже тошнит от той лжи, в которой мы утопаем! Все наше телевидение сплошь лживое, причем и либеральное, и так называемое патриотическое. Наш фильм надо назвать не «Кинокладбище», а «Киновранье».
— Да все искусство основано на вранье, дурачок! Начиная с «Илиады».
— Но это-то и ужасно. Эта серия про Жбычку вообще вошла в меня как отрава. Мы навалили на бедную женщину такого, что вообще трудно назвать чем-то человеческим. А при этом даже не знаем, была ли она в действительности любовницей Сталина.
— Стопэ! — рассердилась Регина и впилась в свой айфон.
— Знаю, сейчас начнешь сыпать инфой, ничем не подкрепленной, — поморщился Назар. — И ты знаешь, днем я с тобой полностью согласен и готов дальше работать. Без стыда и без совести. А по ночам вот здесь меня ест. Ночью они во мне просыпаются, и стыд, и совесть.
— Стопэ, стопэ! — Шагалова нашла, что искала, и стала зачитывать: — Свидетельство одного из самых старых телохранителей Сталина Александра Михайловича Варенцева: «Все охранники дачи знали: как ночь, так Валя Истомина — к нему... Не скажу, что она красивая была, но неплохая, мне нравилась. А вообще, между собой мы о ней говорили так: хорошо Вале жить — и работа что надо, и Сталин ее любит!»
— Да читал я эту брехню! — все больше раздражался Белецкий. — Мы вместе же и читали с тобой. И смеялись.
— Брехня или не брехня, а напечатано в «Аргументах и фактах», вполне уважаемой всеми читателями страны газетой.
— В которой половина материалов ложь.
— Даже Молотов как-то сказал, что если у Сталина и было что-то с Истоминой, то это не нашего ума дело.
— Да даже если и было, то мы-то какие горы лжи наворотили!
— А ты хочешь и бабосы получать, и чистеньким остаться? Не получится, Назик. Да наплюй ты! Сталин, поди, не мучился, когда такой ложью опутал всех своих врагов, прежде чем их казнить. Я понимаю, если бы мы клеветали на поистине великих людей, там, допустим, на Солженицына или на, не знаю, Шостаковича, Ростроповича...
— Ты сама стала говорить, что Сталин великий.
— Конечно, великий. Но — как какой-нибудь там Чингисхан, Тамерлан. Гитлер, между прочим, тоже не мелкий тараканчик. Любимый мой! — Она вдруг прильнула к нему теплой волной. — Что наша жизнь? Игра! Кто смелее играет, тот и выигрывает. Вот Сталин, повторяю, не мучился угрызениями совести, считал это за слабость, Гамлета презирал.
Они легли, обнявшись, и молча размышляли каждый о своем.
— Чем дальше мы снимаем это «Кладбище», тем во мне все больше неприятия своей работы, — наконец произнес Белецкий. — Как будто я должен на спор сожрать как можно больше, в меня уже не лезет, а осталось больше половины. Мы только четыре серии отсняли, а я уже с ужасом и нетерпением жду окончания работы.
— Да ладно тебе, — вдруг как-то резко холодно отозвалась Шагалова. — Представь себе, что ты шахтер в душной и влажной шахте, а смену только начал отрабатывать. Тоже мне у нас работа! Одно удовольствие, а деньжищи огромные. Стыдись! Миллионы людей вкалывают, надрываясь, за гроши. А мы в полном шоколаде.
— А меня вдруг эта несправедливость стала угнетать. — Белецкий даже немного отодвинулся от любимой женщины. — Ладно какие-нибудь тупые, они пусть себе вкалывают. Но ведь сколько умных, талантливых людей получают не по заслугам мало. Ученые, приносящие реальную пользу обществу. Изобретатели там... Учителя, врачи.
— Которые хорошие учителя и врачи, те, не волнуйся, хорошо зарабатывают.
— А главное, не могу я больше так бессовестно врать!
— Спи, милый. Сам говоришь, что сука совесть грызет тебя только по ночам. Завтра начнется новый день, и все будет чики-чики.
Но на другой день после ночного бунта Белецкий не одумался, а поднял настоящее восстание. Причем не сразу с утра, а когда приехали на студию, намереваясь начать съемки пятой серии:
— Надо все переснимать заново!
— Опаньки! — ошалела от такого заявленьица Шагалова. — Что значит «все»? А сроки?
— Наплевать на сроки. Долой китч!
— А где у нас китч?
— Везде. Особенно когда ты выступаешь от лица Жбычки. Я всю ночь думал об этом. Даже когда спал, во сне думал.
— Менделеев прямо-таки! — обиделась Регина. Еще бы! Он говорил такое в присутствии съемочной группы, и все, открыв рты, ожидали, что будет дальше.
— Вся слабость антисталинистской байды в том, что она строится на китче, — продолжал Белецкий. — Все эти антисталинские фильмы и передачи. Сколько мы их пересмотрели? Полнейшая туфта. Пипл поначалу хавает, а потом начинает сомневаться, лезет в достоверные источники и видит, что им подсовывали полнейшую лажу.
— Назар Олегович, вы в своем уме? — пыталась охладить пыл своего восставшего раба Регина. — Если мы станем все переснимать, то к юбилею нашего Людоеда не успеем.
— Да и начхать! Нам что важнее? Успеть к юбилею или сделать настоящую бомбу, которая разнесет вдребезги здание сталинизма?
— Слава богу, что ты хотя бы ориентиры не поменял, остаешься на правильных позициях, — вздохнула Регина и полезла в Интернет. — Так, ребзики, китч. «От немецкого Kitsch — халтурка, безвкусица, дешевка», — стала зачитывать она из Википедии. — Ты-ды-ды-ды-ды... «Ориентирован на потребности обыденного сознания... Китч опирается только на повторение условностей и шаблонов и лишен творческого начала и подлинности, демонстрируемых истинным искусством». Ну, знаете ли, такое про мой сценарий!
Белецкий залез в ту же страницу Википедии:
— «Слово со временем стало обозначать состряпывание произведения искусства наскоро». Это прямо про нас! «Китч стали определять как эстетически обедненный объект низкопробного производства...» В десятку про нас!
— Я бы не назвала нашу работу низкопробным производством! — возмутилась Шагалова. — Ребята, вы слышите?
Члены съемочной группы скромно помалкивали, некоторые посмеивались, иных явно радовало, что такие монолитные Белецкий и Шагалова впервые не хвалят друг друга, а поцапались.
— «Китч считали эстетически скудным и сомнительным в нравственном отношении», — продолжал
