меня понял правильно, и за это я был ему благодарен, но это не отменяло того, что я чувствовал себя на нём так, будто катаюсь не пристёгнутым по американским горкам. Каждое колебание тела дракона, каждый поворот, каждое движение крыла отзывалось во мне толчком. Меня подкидывало в чаше, бросало вбок, на поворотах тянуло вниз, и я вцеплялся пальцами в выступы чешуи у основания шеи так, что руки перестали слушаться.
Ветер бил в лицо ледяной плёткой. Глаза слезились, и слёзы тут же стыли на щеках. Я почти ничего не видел, только серо-белую муть, в которой проступали тёмные гребни хребтов внизу.
Мы шли метрах в пяти над верхушками скал. Иногда внизу открывались разрывы, узкие провалы, расщелины, и я понимал, что если сорвусь, лететь буду долго и приземлюсь нехорошо. Эта мысль приходила и уходила, и каждый раз я её отгонял.
Говорить было бессмысленно. Без нити Искра моих слов не понимал, а кричать ему в шею про то, как я держусь, не было ни смысла, ни сил. Я просто работал. Учил тело. Искал, куда лучше сесть, как развернуть колени, в какой точке цепляться, чтобы не сползать на повороте. Искра шёл ровно, держал курс в сторону от Мглы, и по тому, как он выбирал маршрут, видно было, что выбирает с умом. Низины обходил, открытые продувы тоже, прижимался к хребтам там, где ветер шёл слабее.
Я кое-как повернул голову вбок.
Сухарь летел рядом.
Дракончик работал обновлённым крылом отчаянно, припадал на левую сторону, но шёл. И, чёрт меня дери, он был счастлив. Я это чувствовал через ту самую тонкую связку, что у нас завелась ночью. От него шло то, что я раньше видел у молодых волчат, когда они впервые бежали со стаей по-настоящему. Восторг от того, что ты часть чего-то большего, что ты не один.
В отличие от Искры, Сухарь не держал курс, а импровизировал. То уходил резко вверх, то нырял вниз, то обгонял нас, то пропадал из поля зрения, и я каждый раз чуть напрягался, ища его, и каждый раз он выныривал с другой стороны, как нашкодивший подросток. Тренировался.
— Молодец, малой! — крикнул в ветер, не уверенный, что он услышит.
И хлопнул Искру по гребню.
— Отлично, Искра. Я держусь. Лети ещё немного. Мне нужно учиться.
Грозовой коротко прорычал в ответ, и я почувствовал, как у него подо мной собралось тело перед сменой высоты. Поднял нас метра на три. Сердце ухнуло вниз, желудок поднялся к горлу, я зажмурился на секунду, нашёл новое равновесие. Открыл глаза.
Стало чуть спокойнее. Воздух выше шёл ровнее, ветер чуть стих.
Так мы летели минут десять. Может быть, больше. Я плохо чувствовал время, потому что всё внимание уходило на тело и хватку. Дышал через раз. Холод забивал лёгкие, мороз драл горло, но кашлять было нельзя, при кашле меня шатало.
Хребет под нами закончился.
Искра повернул голову ко мне, через гребень. В тёмном глазу стоял вопрос. Лететь дальше или возвращаться. Или, может, ему виделось ещё что-то, чего я не различал.
Объяснить я ему ничего не мог. Сам ещё не понимал, что делать. План на ближайшее «вытащить Кар-Роха» у меня был, а на «куда дальше» не было. Да и нити, по которой можно было бы передать сложную мысль, между нами не было.
Я показал ему ладонью вниз.
— Садимся. Внизу площадка.
Искра рыкнул и пошёл на снижение.
Внизу открылась широкая открытая площадка между хребтами. Тропа шла через неё, утоптанная, такая, что прошла бы и повозка. По краям лежали огромные редкие валуны, между ними сугробы, и снег слой за слоем ненарушенный следами. Удобное место, чтобы сесть.
Дракон замедлился. Меня тряхнуло, припечатало грудью к гребню, и тут же наклонило вперёд, я заскользил по чешуе вниз, к шее. Схватился крепче, нашёл упор коленом. Пот выступил на лбу, несмотря на ветер. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах.
Удар о землю.
Меня качнуло, но в этот раз я не свалился, а остался в чаше. Тело само нашло, как уйти в толчок и пружинить. Искра постоял несколько секунд, переступил с лапы на лапу и аккуратно опустился на брюхо.
Я остался сидеть на нём минуту, просто выравнивая дыхание. Слушал, как ветер тянет позёмку по площадке, как сыплется сухой снег с гребня дракона, как где-то в стороне попискивает Сухарь.
Искра снова прорычал мягче.
Я понял этот звук: «ты как, нормально?»
— Нормально, дружище. Нормально.
Заставил себя разжать пальцы.
Перекинул ногу, нащупал бок Искры, съехал по чешуе вниз. Ботинки ушли в снег по щиколотку. Колени держали плохо, я опёрся ладонью о бок дракона и постоял немного.
Где-то сбоку пискнул Сухарь. Я обернулся, но его не увидел, видно, сел за Искрой, в мёртвой для меня зоне.
Ну вот, летать я могу. Так себе летать конечно, на одной упёртости и чужой бережности. Повторять это часто пока совсем не хотелось. Хотелось сесть в сугроб и долго ничего не делать. А с другой стороны я знал, что навык даётся только через повторение, и других вариантов у меня нет. Голова в одну сторону, тело в другую. Привычное дело.
Я провёл ладонью по чешуе у основания шеи. Тёплая, чуть колкая по краю. Под рукой шло мерное дыхание в полтора раза медленнее моего.
— Спасибо, Искра. Мягко донёс. Бережно.
Погладил его медленно, от лопатки к шее. У зверей, у любых, тактильный контакт говорит больше слов. Касание это разговор без вранья. Касанием можно сказать то, чему нет имени.
У людей, в общем, так же. Просто люди про это часто забывают.
Отстранился от Искры и, проваливаясь еще больше в снег, отошёл чуть в сторону, чтобы оглядеться как следует.
Сухарь вышел из-за Искры. Шёл ко мне, зарываясь мордой в снег по глаза, подбрасывал его носом, чихал и снова зарывался. Играл, как играет щенок, впервые увидевший снег. Я смотрел на него и улыбался не глядя на все планы и тревоги.
Площадка оказалась большая.
Впереди шли хребты, но реже, чем те, что мы прошли. Между ними открывался горизонт, и справа стояли крупные пики, неровной грядой. Слева тропа уходила дальше, по дну распадка, заметённая снегом, но ясно угадывалась под белым слоем. Где-то по ней давно шли возы.
Я пригляделся: на горизонте, там, куда вела колея, поднимался тонкий дымок. Серая струйка на сером небе, я бы её не заметил, если бы не искал. Прищурился. Дымок не исчезал. Значит, не оптическая иллюзия, а деревня. Ближайшая к Клану деревня, с которой Узда меняется на ресурсы. Зерно, шкуры, верёвки, иногда люди. Раз в две недели приходил оттуда воз. Названия я не помнил, или его не было.
Люди это плюс,
