class="p1">— Я не спокойный — думаю.
— О чём?
— О плесени, о пиявках, и о горшке, который Горт не должен перевернуть.
Тарек устало хмыкнул.
— Ты и вправду чудной, Лекарь. Лес валится, мясо отравлено, дорогу перекрыло, а ты про горшок.
— Горшок может спасти деревню. Мясо, увы, но нет. Мясо кончится через неделю, хоть принеси мы его, хоть нет. А горшок…
Я не договорил, потому что слова «антибиотик» и «пенициллин» здесь не существовали, и объяснять мальчишке, почему заплесневевший горшок стоит дороже двух оленьих туш, заняло бы час, которого не было.
— Доберёмся, — сказал Тарек. — Я дорогу знаю, просто не эту. Обойдём лозы через гряду, спустимся к ручью сверху. Утром выйдем на главную тропу, а к полудню будем дома.
— К полудню, — повторил я. — Аскер даст нам жару.
— Пускай. Живые придём, уже хорошо.
Он повернулся боком, подтянул одеяло. Положил руку на нож.
— Твоя первая стража, Лекарь. Разбуди, когда луна встанет над тем камнем. — Он ткнул пальцем в валун справа. — Это часа через три.
— Хорошо.
— И не лезь к корням — отдыхай.
Глаза закрылись. Через минуту дыхание выровнялось.
Я остался один с углями и темнотой.
Лес дышал вокруг. Шорох листьев. Лёгкий скрип ветвей. Далёкий крик ночной птицы — одинокий, резкий, обрывающийся, будто кто-то щёлкнул ножницами.
Сидел, привалившись к камню, и перебирал в голове карту. Три зоны — чистая, больная, мёртвая. Мор ползёт с юго-востока. Газовые карманы образуются в низинах. Паразиты захватывают ослабленные участки. Деревня зажата между угрозами, которые сужают кольцо.
Я приложил ладонь к камню.
Камень не проводит. Мёртвая порода — нет корней, нет сети. Привычка. Рефлекс лекаря — потянуться к пациенту.
Сдвинул руку ниже. Между валунами, в щели, забитой землёй, торчал тонкий корешок — бук. Молодой, но живой.
Контакт слабый — не река и не ручей, а тоненькая ниточка. Хватило бы на пару секунд пассивного восприятия.
Я не стал медитировать, просто слушал. Фон: тёплый, здоровый. Камни вокруг защищали этот участок, как стены крепости. Гряда стояла выше уровня ложбины, дренаж хороший, грунтовые воды глубоко. Паразитам сюда пока не дотянуться.
Убрал руку, и тогда земля загудела.
Я не сразу понял, что это. Сначала показалось, словно кровь стучит в ушах. Потом что камень вибрирует. Прижал ладонь к валуну — вибрация была реальной. Не слышимая ухом, а ощущаемая телом — низкочастотная, глубокая, идущая снизу, откуда-то из-под земли.
Звук пришёл секундой позже. Не рёв, не вой — гудение. Низкое, тягучее, на самой границе слышимости, как если приложить ухо к трубе теплотрассы и услышать, как внутри что-то движется.
Тарек сел рывком. Нож в руке, глаза широко открыты.
— Ты слышал?
— Тихо.
Мы замерли. Гудение длилось секунд пять-шесть, потом стихло — не оборвалось, а истаяло, ушло вглубь, как камень, брошенный в колодец.
Тишина. Угли потрескивали. Птица наверху молчала.
— Что это было? — шёпотом спросил Тарек.
— Не знаю.
— Зверь?
— Нет. Из-под земли.
Тарек сглотнул. Повернул голову, прислушиваясь. Секунда. Пять. Десять. Ничего.
Я потянулся к корешку бука.
Витальная сеть отозвалась не информацией, а частотой. Деревья вокруг пульсировали быстрее обычного — не паника, не боль — настороженность. Как сердце, которое ускоряется при звуке непонятного шума в тёмной комнате. Лес слышал тот же гул, что и мы. И лес его не узнавал.
— Тарек.
— Ну?
— Оно глубоко. В Корневищах, далеко под нами. Движется.
Парень посмотрел на землю под своими ногами, потом на меня.
— Откуда… а, — он кивнул на мою руку, прижатую к щели между камнями. — Корни сказали.
— Да. Деревья тоже услышали. Они… обеспокоены.
Тарек медленно вложил нож в ножны, но руку с рукояти не убрал.
— Корнегрыз? — спросил он. — Варган рассказывал про тварей, что живут под землёй — слепые, здоровенные, ходы прогрызают в корнях.
— Может быть. Может, что-то другое.
— Оно поднимается?
Я прислушался. Нить корешка вибрировала, но слабее. Частота пульса деревьев замедлялась, возвращалась к норме. Что бы это ни было, оно удалялось.
— Нет. Уходит.
Тарек выдохнул.
— Ладно, — он вытащил нож снова, положил на камень рядом с собой. — Не буду спать.
— Я тоже.
Мы сидели у затухающих углей плечом к плечу, прижавшись спинами к камням. Тарек смотрел в темноту перед собой, а я себе под ноги, на тонкий корешок бука, торчащий из щели.
Гул не вернулся. Минута. Пять. Десять.
— Лекарь, — Тарек заговорил тихо, не поворачивая головы. — Ты когда-нибудь думаешь, что мы тут… ну, не одни?
— В лесу?
— Не. Ну, вообще. Вот есть мы наверху — деревня, стены, огород. А под нами вот это — ходы, твари, корни, которые разговаривают. Лес сверху — это одно. А снизу — другое. Совсем другое.
Я молчал.
— Варган говорил, что старики верят: земля — это спина спящего зверя. И ежели его разбудить, то все провалимся.
— Варган много чего говорил.
— Ага. Только раньше мне казалось, что это всё сказки для малышни, чтоб в Корневища не лазили.
Он помолчал. Угли мигнули красным, погасли, снова мигнули.
— А сейчас не кажется, — закончил он.
Мне тоже не казалось.
Что-то двигалось в Корневищах — далеко, глубоко, ниже любого подвала и любого колодца. Деревья слышали его и беспокоились. А мы сидели на тонкой корке камня и почвы, между больным лесом и неизвестностью, с полфлягой воды и без единого куска мяса.
Ночь тянулась. Луна поднялась над камнем, на который указывал Тарек. Прошла над ним, стала клониться. Ни один из нас не заснул.
Под утро Тарек сказал:
— Обойдём лозы по гряде, спустимся к ручью и домой.
— Да.
— Без мяса.
— Без мяса.
Он кивнул и встал. Потянулся, хрустнув суставами.
— Зато с новостями, — он усмехнулся. — Аскеру понравится. Мор ползёт, юг отравлен, дорогу перекрыло, а под землёй кто-то ворочается — славный доклад.
Я тоже встал. Ноги затекли, мозоли напомнили о себе резкой болью. Правый ботинок натирал до крови.
— Славный, — согласился я. — Но лучше, чем никакой.
Тарек забросил мешок на плечо. Посмотрел на восток, где за деревьями медленно светлело небо.
— Пошли, Лекарь. Домой.
Я подхватил копьё — бесполезное, тяжёлое, бьющее по лодыжке каждые четыре шага. Поправил мешок. Оглянулся на камни, между которыми мы провели ночь.
Тонкий корешок бука торчал из щели. Живой. Тёплый, если приложить ладонь.
Лес — не враг и не друг. Лес — это тело. Больное тело, которое разваливается на части. И мы, двое, идём по нему, как бактерии по кровотоку, пытаясь найти дорогу к сердцу.
Только сердце это бьётся двенадцать раз в минуту, его корни уходят глубже, чем я могу дотянуться, и что-то шевелится в его глубине.
Мы
