а имея какую-то выгоду. Усмехнулась: ей с выгодой «любить» было противно, а просто так не получалось. С Антоном они были знакомы задолго до того, как начали встречаться – вместе работали, пока он не ушёл в бизнес. Он к тому времени овдовел, поставил на ноги детей. Его Татьяна знала как верного мужа, тяжело пережившего смерть жены, как хорошего отца, поднявшего двух мальчишек в одиночку, как надёжного друга и просто честного человека. И никогда не пыталась устроить ему проверку «на вшивость»: сначала не было причины, а потом ей самой не захотелось, чтобы в нём обнаружилось что-то, что прекратит их вдруг вспыхнувший поздний роман. Может, так правильнее? Может, надо просто верить человеку? Верить сразу и безоговорочно? А ещё верить, что все люди хорошие, и тогда они действительно станут хорошими - все, без исключения?
Таня пожалела, что не верит в Бога. Те, кто верят в него, счастливы. Но… что такое счастье?..
Неожиданно вспомнился запах сдобы, от которого она просыпалась в детстве. Каждую субботу мама пекла булочки, и сладкий аромат будил маленькую девочку. Таня долго лежала в постели, предвкушая счастливый день. Потом мать подходила к ней и со словами: «Солнышко уже встало, и Танечке пора! Завтрак давно на столе! Давай-ка, ласточка, потягушечки сделаем и глазки откроем!» - у них это стало субботним ритуалом. После завтрака мама наряжала её и отправляла с отцом на прогулку. Папа брал девочку за руку и, беседуя о её детских делах, они шли в кино или в парк, или в другое интересное место. Оба точно знали, что часа три-четыре домой лучше не появляться - мать в это время делала генеральную уборку. Татьяне до сих пор непонятно, как можно за такой короткий срок вылизать двухкомнатную квартиру, перестирать постельное бельё и ещё умудриться приготовить обед. И не простой обед - обычный в другие дни недели суп, а что-нибудь вкусненькое, праздничное? Но у мамы это получалось.
В день Рождения Таня знала, что сейчас откроет глаза, и на тумбочке, в большой хрустальной вазе будет стоять букет цветов - всегда белые хризантемы. В то время, в ноябре трудно было найти другие цветы. Прошло много лет, но она по-прежнему любила хризантемы. Белые, пахнущие полынью шары, они всегда ассоциировались со счастьем.
Семья Кравцовых жила в маленьком городке на юге Беларуси. Отцу, как высококвалифицированному специалисту, сразу дали небольшую двухкомнатную квартирку. Мама Тани, Валентина Васильевна, очень гордилась своим домом. По её меркам, они жили хорошо, но можно бы и лучше - так, чтобы люди завидовали. В квартире стояла большая мебельная секция, которая ломилась от выставленных напоказ «предметов роскоши» - хрусталя, чайных и кофейных сервизов, наборов серебряных ложек и рядов книг.
Как-то, с большим трудом, матери удалось купить германский столовый сервиз «Мадонна» - такой же, как у её подруги - тёти Томы, жены замначальника папиного завода.
- Смотри, Танечка, теперь Томка позеленеет от зависти, - говорила она, с благоговением протирая импортные фарфоровые тарелки, - всё у нас, как у людей. Вот будешь замуж выходить, отдам его тебе - в приданое. А Томка-то, всё хвалится, хвалится… то она кофе индийского достала, то простыни махровые прикупила. А что ей не покупать, спрашивается? У неё муж вон кто! А в доме грязь всегда. А у нас хоть бедно, но чисто! К их услугам и партком, и профком, и путёвки каждый год - то в Болгарию, то в ГДР! Вот и покупает всё. А я без всякого блата всё достаю, а знаешь, почему? Потому, что папа у нас кто? Передовик производства наш папа! Его фотография на доске почёта висит. И пусть мы бедные, зато честные, не воруем!
Маленькая Таня не понимала, что такого особенного в этих тарелках, и почему для того, чтобы быть богатым, обязательно надо воровать, но то, что честные люди всегда бедные, она усвоила хорошо.
Ещё она не понимала, зачем им столько посуды, если сами они ели из старых, сколотых по краям, общепитовских тарелок. Когда она спрашивала об этом, мама говорила, что хорошая посуда для того, чтобы поставить на стол, когда гости придут.
- Пусть смотрят и завидуют, - объясняла Валентина Васильевна несмышлёной дочке.
Зачем надо завидовать, Таня тоже не понимала.
Гости приходили часто. Мать всегда готовила что-нибудь вкусное, на столе появлялись бутерброды с ветчиной и, редкими в то время, шпротами.
Особенно старалась мать, когда в гости приходила тётя Тома, высокая, полная женщина с большой грудью. От неё всегда пахло дорогими духами. Брови тётя Тома зачем-то сбривала, а потом чёрным карандашом рисовала на освободившемся месте тонкие, изогнутые полоски. Её большое, розовое от толстого слоя пудры лицо, обрамляли белые, обесцвеченные волосы, уложенные в высокую, щедро залитую лаком, причёску. Таня знала, что к маминой подруге каждый день ходит парикмахерша. А ещё знала, что мама очень страдает из-за этого. Её мать не могла позволить себе такую «роскошь», потому, что «честная».
- Куда уж нам, со свиным рылом, да в калашный ряд, - вздыхала она.
Таня потом долго смотрела в зеркало, но никакого свиного рыла у себя на лице не увидела. Выяснить, что такое «калашный ряд» тоже не получилось, мать только отмахнулась от назойливой девчонки.
Тётю Тому девочка не любила не только потому, что из-за неё мама чувствовала себя несчастной, но ещё и потому, что тётя Тома «гулящая».
Об этом Таня узнала, когда мать разговаривала с другой своей подругой - Лидочкой. Лидочка работала кладовщицей и жила очень бедно, поэтому, когда она приходила, мама не расстраивалась, а наоборот, очень радовалась. Разговаривали они всегда о других маминых подругах, и разговаривали громко, считая, что маленькая Таня ничего не понимает. Из одного такого разговора Таня узнала: оказывается, тётя Тома «гулящая» потому, что у неё кроме мужа есть любовник, который тоже даёт ей деньги, и что за это тётя Тома будет наказана болезнью, которая называется «сифилис». Это была страшная болезнь: у тёти Томы сначала сильно заболит нос, а потом и совсем отвалится. Это уже Тане объяснила мама, добавив, что если она будет дружить с мальчишками, то с ней, с Таней, случится то же самое.
Говорила Валентина Васильевна обычно громко и сочно, но, когда в гости приходила тётя Тома, она начинала сюсюкать, словно маленькая девочка, голосок её становился тонким и визгливым, на остреньком лисьем личике появлялась жалостливая улыбочка и Тане, глядя на мать, почему-то хотелось заплакать.
- Танечка, - мама выталкивала её в
