нему. Он слушал, как молоток ударил одиннадцать раз.
Девушке нужно было обезболивающее каждые четыре часа, антибиотик каждые двадцать четыре. Это сказал Джейсон. Тиллинхэст отсчитывал удары часов, сначала сидя за столом в кабинете, затем лёжа на диване в гостиной. Он зашёл к ней глубокой ночью, когда на улице было темно, и ввёл ещё одну дозу в вену на внутренней стороне её правой руки, пробираясь вокруг кровати, чтобы сделать это. Стоило ли менять места инъекций? Он не знал. Он вернулся снова около рассвета и ввёл ещё одну дозу в левую руку, выбрав место ближе к локтю, чем накануне вечером.
Обезболивающие помогали. Между третьим и четвёртым часом после инъекции она начинала ворочаться в кровати, дыхание становилось более тяжёлым, возвращался старый свистящий звук. С течением времени Тиллинхэст всё меньше полагался на часы для отсчёта интервалов между дозами. Он обнаружил, что может просто прислушиваться к звукам её дискомфорта — скрип кровати, тихие вздохи, доносившиеся из дома.
Глава одиннадцатая
Тьма, в которой плыла Сара, прояснялась. Очень медленно она, казалось, рассеивалась, как туман. Серый рассвет на внутренней стороне век. И из рассвета — фигура. Сначала она не могла сказать, кто это. Её мать? Нет, по мере приближения фигуры она видела, что это кто-то другой. Незнакомец? Постепенно фигура становилась всё чётче, и наконец Сара увидела, кто это. Как забавно! Будь она в теле, Сара бы рассмеялась. Миссис Каплан из квартиры внизу. Приближаясь сквозь рассеивающийся туман, её суетливые маленькие шаги, будто она пыталась вонзить короткие широкие каблуки своих чёрных туфель в землю под собой.
Затем Сара вспоминала. Вспоминала или, возможно, видела сон. Она была в квартире миссис Каплан, где стены были увешаны обрамлёнными офортами и акварелями, и фотографиями её внуков, чьи имена Сара когда-то знала, но не могла теперь вспомнить. И там были более старые фотографии, тоже сепиевые и плотные на вид, с людьми в круглых, оправленных в проволоку очках и высоких накрахмаленных воротничках. У окна стоял парчовый диван, прогнувшийся посередине, где Сара и миссис Каплан иногда сидели, чтобы смотреть маленький телевизор внутри тёмного деревянного шкафа. Она чувствовала запах квартиры — пыль и тальк, и богатые, странные кулинарные запахи. Она чувствовала запах миссис Каплан, её стирального порошка, её духов.
Чем моложе становилась Сара в своих мыслях, тем больше появлялось миссис Каплан. Больше телевизора и больше чашек молока, разогретых в микроволновке, мисок с нарезанными фруктами, печенья из сине-белой фарфоровой банки высоко на полке. На подоконнике — фарфоровый котёнок, облизывающий одну из своих лап. Однажды Сара схватила его руками и разбила об пол. Почему она это сделала? Миссис Каплан смела осколки и сказала, что это не имеет значения. Оставалась ли она ночевать? Она могла вспомнить маленькую кроватку, устроенную на диване, углубление, как гамак, как стропа. Когда она стала старше, миссис Каплан оставалось всё меньше и меньше. Куда она делась? Сара не помнила. Меньше времени в квартире внизу и больше времени наверху, в своей, с матерью или без неё. В любом случае, было тихо. В любом случае, Сара могла слышать, как миссис Каплан передвигается внизу. Скрип половиц, тихая, чуть металлическая музыка радиоприёмника на полке над раковиной. Звук того, как миссис Каплан напевает или насвистывает себе. Могла ли Сара вспомнить те песни? Нет. Когда-то она знала их, она думала. Когда-то знала.
Прошло много времени с тех пор, как они видели друг друга. Визиты прекратились. Сара не могла вспомнить, чтобы была достаточно высокой, чтобы видеть через столешницу кухни миссис Каплан. В конце концов, квартира внизу замолчала. Больше никаких шагов, никакого радио. Никаких песенок. Она пустовала некоторое время, а затем кто-то пришёл туда жить, молодой человек, почти такой же тихий, как Сара и её мать.
Миссис Каплан исчезала, и Сара на некоторое время вернулась к темноте и танцу костей. Она не знала, сколько времени прошло.
Когда тьма снова начала рассеиваться, появился кто-то другой. Не фигура, приближающаяся, как раньше, на этот раз по-другому. Она была очень близко к нему, она смотрела на него снизу вверх. Её глаза открывались, и она была ослеплена широким голубым небом в середине дня, и кто-то держал её. Он пах лесом. Он пах её матерью.
Снова тьма.
Глава двенадцатая
Около полудня следующего дня, когда Тиллинхэст сидел в своём кабинете, склонив голову на руки на столе, очень уставший, он снова услышал, как кто-то приближается по подъездной дорожке. Он почувствовал неприятную пульсацию в груди — страх. Он становился привычным. Тиллинхэст поднялся с места и подошёл к окну, выглядывая на посетителя. Он снова подумал о дыме, идущем из трубы. Скрыться было невозможно.
Фигура появилась, и он с облегчением и тревогой увидел, что это снова тот мужчина с кладбища. Облегчение, потому что это был хотя бы знакомый нарушитель, а не новый человек, к которому нужно было бы привыкать. Тревога, потому что никогда не хорошо, когда люди возвращаются — это показывает решимость. Мужчина стоял на подъездной дорожке и смотрел на дом. Он держал руки сцепленными перед собой и потирал их, стоя на месте, будто собираясь с духом для чего-то.
Тиллинхэст услышал шаги мужчины снаружи, когда он приблизился к входной двери, а затем три стука. Стоило ли открывать? Он не хотел. Но это было второе посещение мужчины у дома. Самоуспокоенность могла только поощрить его. Тиллинхэст прижал руки к лицу, затем подошёл к двери и открыл её.
Они посмотрели друг на друга. Никто не заговорил. Вблизи детская аура мужчины была ещё сильнее. В его чертах была мягкость, которую люди обычно теряют в конце юности, и отсутствие фокуса во взгляде, что вызывало у Тиллинхэста беспокойство. Он пах потом и освежителем воздуха.
