перебирать их, ища, видимо, определённый плод. Она нашла его, взяла и протянула мне.
— Яблоко? — сказала она. Её голос имел бесцветное, текучее качество, как звук быстротекущего ручья. Прежде чем я успел ответить, порыв ветра пронёсся через сад, и мои уши наполнились его пустым звуком. Её волосы хлестнули по лицу, полностью скрыв её от меня, давая мне мгновение передышки от её странных тёмных глаз. Затем ветер стих.
— Я не хочу покупать яблоко, — ответил я.
Женщина рассмеялась, и в этом смехе было то же пустое качество, которое я слышал в её голосе. — Они не продаются, — сказала она. — Я предлагаю вам это.
Она протянула руку дальше, и я увидел её пальцы. Они были сильными и ловкими на вид, ногти округлыми и короткими. Я помню, как подумал, что её руки выглядели совсем не так, как руки моей матери, которые были длинными и сужающимися, а ногти аккуратно подпилены.
Я протянул руку и принял яблоко. На мгновение её рука коснулась моей. Её прикосновение было не похоже ни на что, что я испытывал прежде. Было такое чувство, будто прикосновение её пальцев было чистым ощущением, как контакт с предметом, а не с другим живым существом. Её рука была такой же холодной, как окружающий воздух. Она была твёрдой, но не казалась рукой женщины. Меня передёрнуло.
Плод был холодным в моей руке. — Спасибо, — сказал я.
Женщина улыбнулась, не открывая рта. Я смотрел на неё, ожидая, что произойдёт что-то ещё. Она приподняла брови, и я понял, что меня отпустили. Я продолжил свой путь по дороге.
Когда я добрался до дома, я прошёл в кабинет отца и сел за его стол. Я достал из ящика перочинный нож — его подарок мне по достижении совершеннолетия — и разрезал яблоко пополам. Внутренность плода была не похожа ни на одно яблоко, которое я видел раньше или встречал с тех пор. Наружная мякоть яблока, как обычно, была белой, возможно, с очень лёгким жёлтым оттенком. Но в центре, вокруг семян, она была багровой. Я прижал большой палец к красной мякоти, чтобы проверить, перейдёт ли цвет на мою кожу, но он не перешёл.
Я разрезал яблоко и съел его, затем отнёс семена и плодоножку на кухню и выбросил в ведро для помоев. Яблоко было хорошим, хрустящим и сладким, но в еде не было ничего необычного. Никаких последствий я не почувствовал.
Я не мог уснуть до поздней ночи. Моя встреча с женщиной постоянно была у меня в голове. Я тогда не знал её имени. Я думал о ней с огромным, неловким чувством. В значительной степени это была вина. Я знал, что сделал что-то, чего не должен был делать. Что это было? Это легко могло быть неподобающим характером нашей встречи. Мы говорили наедине, без представления. Это было поведение, которое мой отец осуждал. Как я ни старался подавить это, я теперь вижу, что уже находился во власти ужасного желания, которое только начинал понимать. В просвещённом возрасте это может показаться странным, но тогда я изо всех сил пытался связать это всё воедино: мои собственные неудержимые порывы, бурные сны, мучившие меня ночью, ужасное наказание от отца, тайну его библиотеки. Очевидным, как я уверен, это кажется, но для меня это было ещё неясно — я был слишком сбит с толку, слишком наивен, слишком запутан. Я не мог определить силы, которые овладели мной. Если я представлю себя тем днём просто молодым человеком, то кажется, что нет ничего более естественного, и при удачном стечении обстоятельств, столь же безобидного и потенциально радостного. Но тогда нависающие во тьме фигуры были для меня демонами. Я боялся, что в них увижу своё собственное чудовищное отражение.
Мой стыд был сильнее всего, когда я вспоминал наш последний совместный момент, ужасный фокус и прямоту её взгляда, то, как я грубо ответил на него, хотя, уверен, скорее от шока или инерции, чем от какого-либо реального действия с моей стороны. И то, как она отпустила меня движением бровей. Её высокомерие и то, как я отреагировал на это, побежав, как школьник. Когда я вспоминал это, это вызывало у меня то же невыносимое, чудесное жжение, которое — Тиллинхэст оборвал себя, зачеркнул последнюю фразу, его ручка прорвала бумагу и оставила след на кожаном бюваре стола. Я горел от унижения, но наслаждался этим горением.
Я ворочался до самого утра, затем провалился в сон без сновидений, обессиленный. Но когда проснулся, я всё ещё не мог переключить свой разум на другие вещи. Женщина из сада преследовала меня. Я чувствовал, что мне нужно увидеть её снова, но я был робок, и мне потребовалось несколько дней, чтобы воплотить свой план в жизнь. Как оказалось, яблоня в моём собственном саду тоже плодоносила — хотя ещё не сбросила листья, — и я выбрал самый совершенный, самый спелый плод с её ветвей, чтобы предложить ей. Я сорвал его, положил в карман и вернулся к дому, где видел её.
На этот раз из трубы не шёл дым, и в саду никого не было. Я собрался с духом и подошёл к парадной двери, поднялся по шатким ступеням на крыльцо, постучал три раза. Никто не ответил. Я подождал некоторое время. В конце концов я оставил яблоко на перилах крыльца. Мне стыдно признаться, что я проходил мимо дома несколько раз в течение следующей недели, и каждый раз я видел яблоко там, где я его оставил. Со временем оно, казалось, сморщилось, осело на дереве, на котором лежало. Я перестал навещать это место до того, как яблоко заметно сгнило, как оно, должно быть, в конце концов и сделало.
Я говорил себе, что со
