его жены и многих её друзей и соседей, мой отец отказал мужчине в похоронах из-за способа его смерти, и он был похоронен за пределами кладбищенской ограды, совсем рядом с опушкой леса. Похороны состоялись поздно ночью. Меня заставили присутствовать, хотя я был очень напуган. Наш приход после этого уменьшился. Мой отец был суровым проповедником, и многие считали, что он способствовал отчаянию мужчины. Они также считали, что его отношение к смерти — отказ в захоронении на освящённой земле, отказ даже в какой-либо службе за душу умершего — было жестоким и бессердечным.
Уменьшение нашего прихода значительно повлияло на жизнь нашей семьи. Мы зависели от пожертвований для продолжения деятельности церкви и содержания нашего дома. К тому времени, когда мне исполнилось четырнадцать, мы отпустили наших слуг. Независимость, которая изначально позволила моему прадеду основать церковь, теперь, казалось, была лезвием, заточенным с обеих сторон.
Примерно в это же время мой отец впервые избил меня. Мои родители всегда использовали физические наказания, но это было так же далеко от тех детских шлепков, как день от ночи. Я оглядываюсь сейчас на этот инцидент с иной точки зрения, чем тогда, как на себя самого, так и на моего отца. Что касается его, я верю, что давление церковных трудностей повлияло на его поведение. Что касается меня, я больше не верю, что мой грех — который я не в силах изложить чёрным по белому; старая сдержанность и ханжество, кажется, всё ещё со мной — был каким-либо грехом вообще. В детстве, конечно, мой отец управлял всем. Естественно, в моём сознании была путаница между личностью моего отца и доктриной церкви, которую он возглавлял. Я иногда наполовину верил, что он, как Бог, может видеть меня, читать мои мысли. В глазах моего отца, то, что я сделал, выделяло меня как мужчину, а не ребёнка — и в самой низменной манере — и он наказал меня как мужчину. Я истёк кровью.
Он не зашёл так далеко, чтобы использовать меня прямо в качестве примера, но его проповедь в конце той недели, которую я слушал, неловко сидя из-за рубцов, которые он мне оставил, была о чистоте, целомудрии и святости тела. Оглядываясь назад, я уверен, что никто из присутствующих, кроме него и меня, не знал вдохновения его проповеди. Но тогда мне казалось, что я сгорю от стыда. По окончании службы я не мог сдвинуться с места, где сидел, долго после того, как мой отец, да и все остальные прихожане, ушли. Я думал, что если я пошевелюсь, они узнают, набросятся на меня, будут дразнить, смеяться, осуждать меня. Я спрашивал себя, не умру ли я — я горел и горел от унижения много недель после этого. Иногда я думаю, что никогда не оправился. Определённо, после этого я обнаружил, что есть аспекты меня самого, греховные аспекты, как я тогда думал, которые я не в силах подавить. Иногда я задавался вопросом, в последующие годы, что бы изменилось, если бы я имел хоть какое-то представление о побуждениях и навязчивых состояниях, которые у меня позже разовьются. Но мои юношеские грехи, когда я оглядываюсь на них, такие естественные, такие безобидные, были тогда для меня как горящие угли во тьме — притягательные, роскошные, роковые.
Упадок церкви очень плохо сказался на моей матери. У неё было хрупкое здоровье, и она была склонна к странным припадкам. Я полагаю, именно эти припадки заставили моего отца захотеть жениться на ней. С юности она испытывала видения. Мой отец считал их божественного происхождения. Он верил, что моя мать обладает особым даром и что её припадки были дарами.
Я узнал о природе дара моей матери, когда мне было двадцать пять лет. Наше финансовое положение стало действительно отчаянным, и мой отец решил отправиться в путешествие, чтобы навестить друзей и других священнослужителей, посетить свою альма-матер в поисках поддержки. Он оставил меня за главного.
У моей матери была ещё одна слабость: она чувствовала огромную ответственность за поведение других, особенно моего отца. Она вглядывалась в каждое его слово и движение, пытаясь угадать, что он чувствует, о чём думает. И если она определяла, что его мысли были суровы, недовольны или смущены, она неизменно заключала, что сделала что-то, чтобы обидеть его. Это, казалось, было триггером её припадка: мой отец уехал и был недостаточно нежен на прощание. После его отъезда она начала беззвучно плакать и удалилась в свою комнату. К вечеру она лежала в постели, так громко рыдая, что я слышал её из гостиной внизу. К следующему утру она перестала плакать и лежала неподвижно, глаза открыты и не моргая. Она не двигалась, не ела, не пила. Я мог щёлкнуть пальцами в дюйме от её открытых глаз, и она даже не моргнула.
На второй день моя мать начала быстро бормотать высоким голосом. Я не мог понять, что она говорит. Она смеялась минутами подряд. Она всё ещё ничего не ела и не пила.
В детстве я приобрёл привычку избегать контактов с другими. Мои родители воспитали меня уважительным и дисциплинированным. Ни один из них не проявлял физической привязанности. Мои самые яркие воспоминания о прикосновениях из того времени — это избиения отцом и насилие моих одноклассников. Тогда всё было иначе, или, возможно, только моя семья была другой: хотя это никогда не высказывалось прямо, физический контакт между нами казался бы нарушением, прорывом в приличиях или уважении. Каковы бы ни были причины, я обнаружил, что эти инстинкты мешали моей заботе о матери. Я не мог заставить себя прикоснуться к ней.
По мере того как бормотание продолжалось до ночи, его характер изменился. Вместо лёгкого, детского регистра, в котором она сначала говорила, голос моей матери становился громче и более безумным. Она звучала испуганно. Она начала подниматься с постели и бродить по комнате, а затем по верхнему этажу дома.
На следующий вечер я обнаружил, что она взяла бритву из отцовского рукомойника и поранила себя вдоль внешней стороны правого бедра. Мне не оставалось
